Избежность

— Хватит. Пойдем в машину. Сегодня мы уже никого не дождемся. Тай был прав. Достаточно глупо продолжать пялиться на упрямый неменяющийся пейзаж: утес был пуст, как и пляж под ним, по гладкой поросли гулял только прибрежный ветер. Тай не хотел произносить этих слов, которые каждый раз был вынужден. Каждый чертов раз... Ведь развернуться и уехать домой — означало принять очередную неудачу. Сдаться, как и вчера. Как и за день до этого. Тай сжал пальцы на оплетке руля, когда мы заняли свои места и захлопнули двери, и во мне тоже все сжалось. Его всегда расправленные плечи были опущены, словно их придавливал невидимый груз. Говоря прямо перед собой, не пытаясь поймать в зеркале заднего вида мой отчаянный взгляд, Тай постарался смягчить обстановку... с жалостью ко мне... к нам: – Послушай, нам надо прекратить сюда приезжать. Я знаю, как это важно для тебя, и... Я обещаю нанять больше людей, здесь, как и в парке, будут дежурить круглосуточно. Но мы сейчас очень нужны нашей дочери. Это ведь тоже важно. Как не понимать этого. Как не признавать, что мы оба просто устали от погони за призраком... А наша дочь, уютно устроившаяся рядом со мной в автокресле, тут же улюлюкнула, обращая на себя внимание. Да что это со мной? Рядом лежит абсолютное счастье, в бежевом комбинезончике с трогательными рукавичками, под плюшевым одеяльцем, так почему мои мысли утекают куда-то далеко, в поиск миражей чьих-то следов и пустые ожидания? Потому что не забылось, и не улеглось. Не давало ни секунды покоя. Каждый мелькающий пейзаж за окном, каждый восход и закат, неизменно возвращал меня к тем видам из окон закрытого комплекса, когда только начинавшее теплеть лето внезапно заглушил холод, когда безоблачный мир в моих глазах перевернулся. Ту фигуру в конце коридора я помню, как будто до сих пор продолжаю на нее смотреть. Особенно четко этот образ подкреплялся чувством скорбной несправедливости: подобным людям не должна быть уготована такая судьба… Нет, если честно рассуждать, такую не заслуживает никто. Вспомнилось, как тогда по карнизам барабанил дождь, уныло и беспросветно, будто предсказывая, что солнце этим летом взойдет не для всех. И было еще более что-то неправильное, непоправимо печальное в одной застывшей фигуре в конце коридора. Подойти к ней, встать рядом и увидеть нечитаемый взгляд, обращенный в путь капельных дорожек на окне, было решением заведомо опрометчивым, хоть и данью решимости с примесью сострадания. Все равно не стоило этого делать, ведь чужие печали откладываются печатью на и так усердно работающее сердце, под которым слышно биение еще одного, оттуда, где росла новая жизнь, охраняемая силами врачей и настроем на лучшее. Личная гармония плюс долгожданные солнечные эндорфины – это все, что было нужно, чтобы побороть вечную усталость, анемию и апатию с приближением важного события. А не гормон безрассудства. Сопровождающие тянущие боли редко прерывались, разве что в те минуты, когда раздавались телефонные звонки от будущих отцов, или приезжала тележка с подарками. Так мало хватало для счастья в обезличенной палате, где назывался твой номер: «Букет для сорок два», «варенье для пятьдесят восемь», «диетический шоколад для четырнадцать». Лишь одна цифра не произносилась ни разу, будто находилась под странным запретом. Забытая, заброшенная, словно наглухо отрезанная от всего мира. Чувство сострадания росло и изводило. Не отпускало, оставляя горький осадок, даже при виде простого жеста внимания — маленького полиэтиленового пакетика, в котором сверкали засахаренные дольки лимонов и яблок, от которых так дурманяще пахло, что щекотало в носу. Моя заботливая вторая половинка, хоть и не слыла романтиком, но будто подсознательно улавливала, что меня может порадовать. Может быть, это и называлось настоящей “связью” душ, кто знает. Для меня просто все это имело значение, и один только вид лакомства был пронизан самым искренним проявлением любви и внимания. Досадно было тронуть такое сокровище в одиночку, казалось непозволительным, когда в нескольких шагах от меня у окна кто-то другой утопал в своем одиночестве. Наверное, в тот момент мною двигали инстинкты, нежели аппетит или жалость. Сжимая в руке кулек «сахарных долек» и отбросив сомнения, мне и моей утиной походке удалось в несколько секунд преодолеть разделявшие нас метры. И тот порыв приблизил меня к потрясению, отпечатавшемуся слишком ярко и слишком надолго в моей памяти, в одночасье окрасив действительность в багряные краски. К испытанию большему, чем известия о собственной, не совсем правильно протекающей, беременности. Когда наши взгляды впервые встретились, они мне показались большими и чистыми — глаза, бывшие когда-то невообразимо красивыми и глубокими, сероватыми с рубиновым отливом. Оторвавшись от окна, они уставились на меня с удивлением. Сухие, подернутые корочкой губы как будто разучились говорить, лишь тронулись, чтобы приоткрыться. Все это стало залогом молчания, щадящего наши общие чувства. Мы просто продолжили смотреть в окно, прикусывая кусочки забытого солнца, глядя на дождь, смывающий все, кроме печали. Если момент прощания можно описать ощущениями, то он остался для меня таким, как наша первая встреча: тающим на языке, всепрощающим, ласковым. И неблекнущим со временем в памяти. С того дня действительность потекла одинаково монотонно: завтраки, процедуры, анализы. Приелась настолько, что единственным значимым стал силуэт в конце больничного коридора: холодного оттенка волосы, ниспадающие чуть ниже плеч, худые запястья, нежно и аккуратно, будто боясь потревожить, поддерживающие выпирающий островатый живот. Неизбежно закрались в голову новые мысли и вопросы, не оставляющие в покое. Ведь кто-то же поручился, позаботился обо всем в этой закрытой и анонимной, а потому и прилично дорогостоящей клинике? Обеспечил, не выбросил на произвол судьбы... Хотя, как можно ставить один грех выше другого, если в конечном итоге человека попросту заперли и оставили наедине в оставшийся срок беременности. Не просто жестоко — бездушно так поступать. С дикими животными — и то так не обращаются. О том, что обстоятельства были не просто плохи, а очень плохи, можно было и так догадаться, но стоило взглянуть на ежедневный табельный лист на медпосту, как осознание переросло в ужас. Если будущему родителю присваивался номер для четкого соблюдения анонимности и четкости процедур, то для малышей была выделена совершенно иная, умилительно-трепетная графа. Имена нарицательные выбирались тщательно, в соответствии с важностью миссии. Кто-то сиял ради будущей «звездочки», чья-то «бусинка» набрала наконец нужный вес, а чей-то «лепесток» впервые толкнулся. Лишь у тех, кому не суждено было появиться на свет, графа пустовала, чтобы лишний раз безутешно не оплакивать. Редкость для подобного медучереждения, поэтому ее трудно не заметить в журнале. Как зияющую среди чернильных строк белую дыру. А напротив номера двадцать восемь та самая ячейка была пустой. Едва ли это был повод для обсуждения. Однако на другие темы мы все-таки начали общаться. И постепенно сближаться, как дрейфующий бриг с одиноким островком. Мне тоже было необходимо «пришвартоваться» со всем своим ворохом мыслей в такую тихую гавань, готовую слушать меня весь день напролет. Первый месяц лета преобразился для меня чем-то более весомым и значимым, пусть и проведен был в отдаленной от города глуши со строгим режимом. Мне казалось достаточным просто вспоминать с кем-то милые мелочи и памятные фразы, рассказывать о собираемой мной коллекции, о разных пустяках, вплоть до выбора любимой машины. В общем, про те самые вещи, которые просто так никому не расскажешь. Про отложенные на «потом» сорта кофе. Шумные туристические города и мелкие вылазки с мужем на местные пляжи. Ночное небо, полное звезд, и хриплый голос, вторящий моему напеванию застрявшей в голове песни. Пусть и скромную, но все же мне удавалось иногда вызывать легкую улыбку у номера двадцать восемь. Навеянную, похоже, схожими воспоминаниями или же искренним пониманием избытков моих чувств. По крайней мере, это давало мне осознать, что человек передо мной тоже когда-то был счастлив, любим и окружен лучшим вниманием. Вряд ли так бы смог реагировать тот, кто перенес изнасилование и впоследствии был заперт в больнице. Хоть и немного, но эта мысль усмиряла мою бушующую фантазию. До тех пор, пока однажды с моих губ не сорвался вопрос «почему», и не послышался такой же тихий ответ: «я не знаю...» К тому времени потеплело, и мы стали выбираться на площадку, чтобы покачаться на цепочных качелях. А потом, возвращаясь в палату, под хруст печенья попивать вдвоем ромашковый чай. — Я думаю... Ему стало слишком тяжело смотреть, как мы угасаем. Слышать мой голос и думать, что это в последний раз. Скорее всего, он не может решиться на этот «последний». — Погоди, разве ты тоже в опасности?.. — Я в первую очередь. Точнее, мне нельзя было беременеть, с таким диагнозом до родов еще никто не доживал. Прости, что… — Как?! Господи… И как, черт возьми, зная все это он не рядом с тобой до последней минуты? Разве он не понимает, каково тебе переживать в одиночку? Это ты прости, но я правда этого не понимаю. Это немыслимо! — Знаю. Но... у меня нет ни сил, ни времени уже злиться. Я... — Тише, тише. Прости меня, я больше ничего не скажу. Я буду рядом столько, сколько нужно. Обещаю. Мы никогда не стояли рядом так близко. Было неловко и неуклюже — с такими животами сложно друг к другу примкнуться. Но в тот момент, перевернувший все для меня второй раз, каким-то чудом удалось вытравить последние разделявшие нас сантиметры: подбочиться так, чтобы уткнуться носом в плечо и обнять полностью, скрестив ладони на чужом животе, в котором с разных сторон ощущались маленькие пиночки. Внутри билась не одна жизнь, а целых две… В ту ночь совсем не было сна. Бил мелкий озноб и добивали тяжелые мысли. Бессознательное отрицание: «как такое вообще может быть, нет, нет!» — душило удавкой. Приходилось сдерживаться и не вставать, чтобы в порыве что-нибудь не разбить. Ради своего ребенка сдерживаться от истерик и не привлекать внимание медсестер. Единственное, что пришло на ум сделать, чтобы перестать маяться и стонать на промокшей с обеих сторон подушке — это послать смс мужу, напечатав короткое: «Ты мне нужен. Срочно». Конечно, Тай сразу примчался, забыв побриться и причесаться. И, судя по всему, не глотнув даже кофе. Выплакаться в его плечо, почувствовать родной запах через остатки парфюма на рубашке было так нужно, так правильно. Он окутал меня своим феромоном как одеялом и, поглаживая, нежно спросил «Дорогой мой, родной, что случилось?» Разделенная ноша стала не так тяжела, а мне, раздавленному эмоциями, получилось вернуть самообладание. Пересказ привел меня в чувства, но все вылилось в просьбу, рисковую и выходящую за рамки дозволенного: разузнать, кто и почему бросил здесь номер двадцать восемь. Это было сложное задание, даже для моего, имеющего положение и влияние, альфы. И разумеется, незаконное. Но, увидев мое отчаянное состояние и поняв мотивы, он послушно принял ответственность, дав обещание. И причину держаться. В ожидании новых вестей меня увозили на роды. Мы справились, и вместе с малышкой переехали в другое крыло. Крепкая связь с номером двадцать восемь осталась на пороге того самого коридора, с которого провожали искренне сияющие глаза с радужкой цвета закатного солнца. В памяти запечатлелись взмах руки и выкрикнутые: «Все будет хорошо!», «Удачи!» Эти слова и сейчас не выходили из моей головы. Тем голосом я повторяю себе «все будет хорошо», а голосом мужа вторю «мы найдем их, в другой раз — обязательно», хотя верится в это с каждым днем сложнее. Мой муж велел мне отдыхать. Беречь себя больше. Особенно после разочарований, которыми заканчиваются все наши вылазки и прогулки. Наверное, он сто раз пожалел о том, что мне не солгал. Нет, не про имя двадцать восемь или возможных кандидатов отцовства — к сожалению, этого узнать он не смог. Однако, ему удалось зафиксировать, что по дороге к клинике и обратно проследовала пара специализированных машин с клиническим и реанимационным оборудованием. Дальнейший путь следования, правда, тоже остался неизвестным, как будто кто-то заранее исключил любую возможность преследования. Слишком странное совпадение для одного сложного случая с пациентом и слишком подозрительное. Кто-то очень не хотел, чтобы знали правду, но от этого только сильнее хотелось все выяснить. На дворе уже давно было жаркое лето, но для меня время замерло в пустом ожидании знакомой фигуры на горизонте. Они должны были выжить. Должны. Были. Выжить. *** Теплый ветер трепал листву маленького парка на окраине города. Тишина и спокойствие располагали к прогулкам по его аллеям. Наверное, очень странно выглядело со стороны, как я с искрой надежды в глазах, едва вспоминая как бежать, мчался после полученного звонка: в парке был замечен подходящий под описание человек. И как я, чуть не повалив на землю, бросился обнимать незнакомого омегу с засиявшими при виде меня радужками цвета красного янтаря и едва успевшему отпустить ручку коляски. Так мы стояли и плакали, как два дурака, обнимаясь и по-идиотски зовя друг друга семнадцать и двадцать восемь. Но нам было все равно. Для нас в затянувшемся холодном отчаянии наконец забрезжил просвет. С того времени переменам не было конца. Сперва я узнал, что именно произошло после моего ухода из клиники. Мою потеряшку увезли по показаниям раньше срока в операционную. А когда он пришел в себя, то едва поверил в реальность в виде двух славных малюток. Но это был еще не конец странных происшествий: выписаны они были с детьми из другой клиники и под чужими именами. А еще позже выяснилось, что дети не просто здоровы — диагноза, что им ставили, на самом деле не существовало. — Я даже не знаю, кто я теперь, и почему все это пережил, — сказал мне двадцать восемь. — Главное, что вы живы. Что ты смог сдержать обещание, что «все будет хорошо». Теперь так и будет, — отвечал я, отмечая, что все вокруг обретает новые краски. Мы еще не знали, что только миру нашей маленькой чудесной компании предстоит снова перевернуться. — Не может этого быть, — прошептал едва вернувшийся к привычной жизни двадцать восемь, увидев того, кого боялся снова увидеть, но хотел за многое спросить. Появление его альфы было похоже на оползень в горах. Не знаю, что бы произошло, если бы в тот момент нас с моим альфой не было рядом. — Еще раз назовешь меня «малыш», и детям придется стать свидетелями смерти собственного отца! — заявил мой преобразившийся до неузнаваемости друг. Его мягкие черты лица исказились, пальцы сжались в кулаки, а с нашей поддержкой он готов был отстаивать свою неприкосновенность хоть в драке. Естественно бурная реакция, да я и сам в тот момент всерьез был готов стать соучастником. Все оказалось настолько запутанным, что серьезный разговор на четверых продлился несколько часов — мы не могли оставить их наедине ни на секунду. Супруг номера двадцать восемь был прямым наследником большой компании. С известием о беременности началось преследование, угрозы и даже попытка покушения. Недовольные и жадные двоюродные родственники развязали настоящую войну, следили за каждым шагом. Уберечь самое драгоценное — свою семью, стало для него вопросом жизни и смерти. Супруг двадцать восемь спрятал жену в частной анонимной клинике, распустив слухи о неизлечимой болезни. И не мог послать своему омеге даже записки во избежание подозрения обратного, не догадываясь, что он заметил неладное в его нервном поведении и подглядел диагноз на его домашнем компьютере. Между тем преступники не погнушались напасть в самый уязвимый момент, когда всегда собранный и сдержанный альфа начал проливать слезы над симитированной могилой. Он не видел своего драгоценного долгих четыре месяца, даже не знал как он там. И теперь стоял на коленях, целовал землю, словно на самом деле прощаясь. Просто не знал, увидит ли его еще раз, переживет ли этот день: любое неверное движение, точный выстрел — и надетый под костюм бронежилет не спас бы его от пули в висок. В тот день случилось еще одно чудо: в момент, когда обе подготовленные стороны схлестнулись в чудовищном бою, хлынул ливень. Огнестрельное оружие стало бесполезным, и завязалась рукопашная, которая закончилась победой защитников альфы. Мы с двадцать восемь переглянулись. Без слов понимая, что это был тот самый дождь, что сблизил нас двоих. Словно сама вселенная отозвалась на наши общие мольбы и не допустила непоправимого. После той бойни некоторое время у отца близнецов заняла разборка последствий и переезд, а также передача прав на компанию лицам, помогавшим спастись. Себе супруг двадцать восемь выбрал другое предприятие, поскромнее и подальше от лишних глаз. Как и новые имена, которые он выбрал и под которыми можно было начать новую жизнь. Чтобы после найти своего драгоценного омегу и малышей. Он все для этого сделал. Так что теперь нам всем требовалось найти в себе силы оставить прошлое позади. Прийти к согласию и заново познакомиться. Когда слезы высохли и колотящееся как сумасшедшее от новостей сердце стало понемногу успокаиваться, к нашему разговору, как на карете в своей коляске, присоединилось еще одно чадо. — А это вот наше сокровище, — сказал я, отпуская помощника мужа. — Она заочно знает о моем гневе на вас, так что разрешите представить официально, — и, расправив рюшки на прогулочном комбинезончике, я произнес: — Мы назвали ее Несс. Это имя означает то, во что я верил и надеялся, «просто чудо».