Голод

48 игры — Они могут давать подсказки, — Кенто снимает очки. Смотреть в глаза каждому из них… успокаивать каждого из них. А после смотреть как-то, что остается от этих детей и что отправляют в запечатанном гробу домой. — Следите за тем, как устроен тренировочный центр. Что говорят инструктора касательно еды и способа плетения веревок. Любая мелочь. Девочка кивает. Шоколад волос, и намек на зеленый ободок вокруг карие-радужки. Красивые глаза. Если обезличить, если стереть имена, если… если не привязываться к каждому из них так сильно, то возможно, он не сойдет с ума еще пару лет. В этом году как будто насмешка над его останками нервной системы. В один год, двое из одной семьи. Он думает, что брат и сестра (мы сводные, шелест колосьев на полях, взгляд в никуда) дети того, кто крупно насолил Капитолию. Фамилия другая, но черты мальчика выдают в нем сына «элиты» их Дистрикта. Зенины монополисты бизнеса в Одиннадцатом, странно, что кто-то причастный к их роду вообще оказался здесь. А тут сразу двое. Мальчик — острые скулы, огромные глаза, тощий как жердь. Всего четырнадцать, одичавший и молчаливый, как забитая палкой собака. Абсолютный контраст на фоне старшей сестры. Сестры, которую он опекает, из-за которой чуть не подрался с представителем Четвертого. Нанами сглатывает желчь, подступающую комом к горлу. — Все запомнили? — Конечно, сэр, — Цумики. Он все равно знает, как ее зовут. Щербинка между зубов. Он видел ее. Видел, как совсем крохой она носилась среди пшеницы и подражала кукушке, смеясь и раскидывая ладони, чтобы обнять этот мир. Красивая малиновка. Тугие косички, сменились столь же тугим хвостиком. Она пританцовывает на кухне по утрам, когда думает, что ее никто не видит. Всего пятнадцать. Только начала расцветать, жить, только начала познавать мир. И никогда не узнает. Мегуми. «Отец мечтал о дочери, в первом браке». — Можно ли выиграть не проливая чужой крови? — он спрашивает это осторожно, одними губами, сидя спиной к камерам. Спорно. Ему четырнадцать. Он бил носы в школе и был хулиганом. Язвил у Цезаря на шоу, прослыв острым языком, пока сестра очаровывала всех рецептом фирменного печенья и светлым голосом, что пробил на слезы. У нее хорошие баллы. И шансы продержаться до середины игры. — Если найдешь место где спрятать себя и сестру. Если. Слово, которое не применимо на играх. Если — это про удачу. Кенто похоронил Ю. Кенто похоронил 8 девушек и юношей из собственного Дистрикта. (Девять. Мисси из булочной, его партнерша… была первой). Кенто убил семерых. Ночью они орут в ухо, закидывают ноги на рабочий стол, разбивают графин с виски, вопрошая: за что? Он просто хотел жить. Хотя бы не умереть первым. Он не планировал доживать до конца. Со сломанной рукой и раздробленным ребром, он не видел одним глазом. Он думал, что умрет, когда протрубили его имя. И думал, что повесится в больничной палате после. Можно ли выиграть не проливая крови? Нет. Можно ли дольше продержаться? Да. Мегуми ковыряет тост с яйцом вилкой и ножом, царапая белизну тарелок и ожидая, пока сестра встретит с ним последний мирный день в их жизни. 49 игры — Думаешь, что мы настолько два неудачника, что даже ментора не достойны? Безликий дом. Безликие фургоны. Безликие гробики, в которых они поедут обратно. Шансы один к нихуя, Сукуна бы на них не поставил. Хотя нет, врет. Он бы поставил на Умэ. Возможно из принципа, а возможно потому что из них двоих она достаточно юркая, быстрая и хороший присобленец. Наверняка она бы сказала тоже самое о нем. Из вежливости или из-за их дружбы. Камера — вечно пишущий их путь глазок. Сегодня вы наблюдаете в мире животных, как два трибута из Двенадцатого плавно и некрасиво сходят с ума в томлении и ожидании. Это как готовить овощи на пару. Главное не довести мозги до состояния — развалились и разварились. — Мы не неудачники, — перекинутая нога на ногу. Рахитные пальцы подбрасывают спелый плод апельсина в воздух. Ураумэ хлопает в ладоши дважды, прежде, чем его поймать. — Психи — да. — Припизднутая канибалка и мистер «откушу твой хуй, если попытаешься присунуть мне во сне», — Рёмен отвешивает шутовской поклон, а с губ подруги срывается пташка смешка. — Думаешь, стоило все-таки дать тому миротворцу? Она так редко улыбается, что сейчас это кажется чем-то ненастоящим. Сон во сне, кошмар закончится, он откроет глаза, с гудящей головой и ноющим на погоду коленом, в стоге пожухлой травы. В доме Джин будет дурачиться с Юджи. И все будет как прежде. Никакой жатвы, разбитого выдоха и тревоги, когда сначала называют имя той, что была по правое плечо рядом с ним всегда. Он боялся, что назовут еще одно имя. Точно не свое. Не Джина. Ни мелочи, потому что он слишком мал, нет. Он боялся, что темная макушка среди остальных будет мелькать на камере. Когда пряди темнее ночи, заколотые в небрежную гульку рассыплются по плечам, а тот о ком нельзя думать вежливо одарит их сборище из Шлака свой холодной, но знающей улыбкой. Он боялся услышать его имя. Но услышал свое и… что-то внутри отпустило. Если получится, он сделает все, чтобы хотя бы Умэ продержалась в этом аду подольше. Он сможет. — Слышал про парня, который получил единицу в рейтинге? Боюсь, что мы с тобой будет нулями, — она смотрит сквозь кольцо пальцев будто в подзорную трубу. — Смелое предположение, но по предварительным подсчетам ваш рейтинг 8,5 и 9, — река чужого голоса, убаюкивающее спокойствие на пополам с заебанностью. Незванный гость шагает из кухни с планшетом в руках. Высокий, бледный, затянутый в темную водолазку и облегающие штаны, будто один из статистов, что носится за кулисами Игр. — Дерзость на камеру заводит, в сочетании с вашей нестандартной внешностью и харизмой, спонсоров вы двое заработаете даже быстрее, чем ребята с Первый по Четвертый Дистрикт, — он двигается бесшумно даже при учете тяжелых армейских ботинок явно не первых лет носки. Чужая обувь. — Вопросы? — Все так плохо, что у нас в менторах младенец? — нет правда, сколько ему? — Не бери на свой счет, малыш, но молоко на губах обсохло? Ты хоть что-то помимо статистики в Играх зн… — Рёмен! — Умэ сжимает его ладонь в железных тисках хватки, апельсин катится по полу, к начищенным носкам армейских ботов… Впервые за все время приезда Умэ, кажется, удивленной чем-то. Настоящие эмоции, не их суррогат на камеру. Пацан как пацан. Высокий, состоящий из острых углов с самыми грустными зелеными глазами на свете. Больше похож на собаку, которая тусуется рядом с шахтой и поднимает кашляющий лай, когда кто-то проходит мимо нее и ее миски. — Извини его, — срез белого каре и поджатые тонкие губы. — Один идиот пропускает трансляцию раз за разом. Печальная улыбка и смазанный кивок. Мальчик-пёс откладывает планшет, вежливо кивает и присаживается в кресло напротив: — Мне… извините… следовало представиться, все в порядке, — поднятые вверх крупные ладони, виноватое «сдаюсь». Руки все в мозолях от тяжелой работы. — Меня зовут Мегуми Фушигуро, я победитель сорок восьмых Игр и… ваш нынешний ментор, по совместительству. 49 игры — Рёмен… От ее матраса пахнет немного потом, маргаритками и копотью. Потому что в первый день, она завалилась на него сразу после поезда. Не мытья, в старой одежде, расслабленная. «Зачем переживать о чистоте шмоток если все равно сдохнем тут?» Маргаритки ей всучила Каори. Глаза на мокром месте, ситцевое платье. Она сказала: ты всегда будешь частью нашей семьи. Сукуна скукоживается на кровати, обнимая подушку. Красное пятно краски на белоснежном полотне. Она помыла голову после стилиста и аляповатый рисунок раскрасил подушку. — Сукуна, церемония… — Ебесь конём твоя церемония, пацан, — выходит хрипло. И разбито, как ваза, которую он швырнул в стену после возвращения. Как сломанный стол. Стул, выкинутый в окно. Кровать проседает под еще одним весом, крупные ладони касаются линии позвоночника. — Либо тебя вытащу я, — режет без ножа мальчишка. — Либо они. И уж поверь, они выжмут из тебя все соки и посадят в клетку на обозрения, чтобы ты, как главный шут вечера веселил их. Похуй. Просто… блять. Похуй. — Рё… Ласково, как можно было только ей (или ему, но он жив… он дома, хотя бы он), когда она прижалась, спряталась у него на груди, в гамаке. Обветренные губы, засаленные волосы. Когда она тихо пела песню «Висельника», убаюкивая, а сойки переродки подхватывали её шепот. Рё. Мальчишка реагирует проворнее, чем Сукуна успевает повалить его на пол. Завязывается скорая и некрасивая драка, где клоп, что на два года младше его, вжимает Рёмена лицом в ковёр. — Соберись, соберись блять, — он шипит юркой змейкой. — Соберись ради неё. Помой голову, напяль чертов костюм и выйди к этим уродам в последний раз. Соберись! Пальцы в волосах, а тощая тушка чего-то нихуя не тощая. За темной водолазкой скрываются крепкие мышцы. Мегуми держит цепко, ждёт пока внутренний конфликт затихнет, обереувшись ебучим потом. Я не хочу, — думает Сукуна. Я устал, — думает Сукуна. Она должна была выжить, — набатом в голове. Но от Ураумэ только голые жемчужно-белые кости на ярко зелёной траве. Ни клочка одежды, ни мяса. Нихрена. Её сожрали. Выели изнутри и снаружи, пока он был в трех шагах, очищая воду. Спазм скручивает желудок, а желчь вытекает лужицей на ковёр. Под щекой безобразно мокро. — Су… — Как ты выжил? — когда мистер ментор скатывается с него, благородно отпуская, спрашивает Рёмен. Вытирает угол губ. Он до сих пор нихрена не знает о Фушигуро, кроме того, что он давал хорошие подсказки и присылал еду им на арену. — Как блять ты в четырнадцать, выиграл, никого не убив? Не глаза, а… Туманный топи леса близ Шлака, тревога скручивающая бледные пальцы. Ему всего пятнадцать, но они оба стали старше на целую жизнь за те шесть дней. Ну же, Мегуми. Ты единственный чьи руки не в крови. Не ты убил парня из Пятого Дистрикта. Не ты убил Джого, Ханами из Четвёртого. Не ты разорвал голову Махито на камеру. Каково быть выжившим, кто не взял на себя греха? — Как ты выжил никого не убив? И не… — Я пролежал в слепой зоне, четыре дня с Цумики. И ещё два обнимая ее тело, когда его искусали осы переродки, — крохотный выдох. — Нет никакого секрета. Я просто спрятался и оберегал её сколько мог. И все равно не спас. Я убил парня, который забрался в слепую зону, толкнув его в улей тем же осам. Я убийца и трус. Как все, кто был на арене. Нет никакого секрета без крови, Сукуна. Мы все ею облиты. 50 игры — Знаешь, — на искуственном небе всплывают портреты умерших, звучат выстрелы, Сугуру загибает пальцы. Пять. Так мало. Так отвратительно много. Оба из Десятого. Одна из Четвертого. Один из Восьмого. Утахиме из Первого. Сатору ворошит картошку веткой. Угли — оранжевый сноп искр в ночи. Лучше б им быть незаметными. — А мы хорошая пара для пиара. Сукуна бы тоже так сказал. Но Сукуны Рёмена тут нет. Ну… формально. Это он посоветовал ставку на эпатаж и пиар, потому что когда-то смог выплыть на нем и завоевать доверие и расположение спонсоров. Единственный кто за долгие годы вернулся в Двеннадцатый. Не победитель. Не проигравший. Сгоревший. Эта улыбка которая держалась рыболовными крючками и злобное шипение крысы в ночи: съебись, проваливай, съебись, Ундина! Ты тоже умрешь. Видимо, накаркал. Как ворон на ветке, как сойка, что повторяет чужие слова отголосками. Переродок. Он и про себя так говорил. Собрался только к играм. Интересно. Что он говорил Манами? Бросался ли плавиковой кислотой слов, доводя до края и прося найти кого посильнее? Говорил ли, что она вернется костями в гробу, если не прекратит истерить? Приходил ли в ее комнату под покровом ночи, завешивая камеры собственным пиджаком и обнимал со спины, забираясь руками под футболку? — Найди того, кто сильнее, держись до последнего и перережь ему глотку, когда настанет время, — то, что въелось на подкорку, вместе с поцелуем в загривок. — Улыбайся, будь собой, будь манящим, соблазни если надо. Пиар ход. Пожалуйста. Делай что угодно, но вернись живым. Как невысказанный подтекст: вернись ко мне. Будто это была просто прогулка на пять-шесть дней, не более. Вернись живым. — Парень из Первого, парень из Двенадцатого, — Годжо все никак не затыкается, у него будто отключена функция молчать, он бубнит что-то в промежутках короткого сна. — Можешь вскрыть мне горло, если доживем до финала оба. Чего? Гето считает до пятнадцати. Не вслух. Сатору Годжо из Первого Дистрикта, звезда игр, рыцарь в серебряных латах и сияющих доспехах, мальчик на которого поставлено так много, сейчас сказал что? — Хорошая уловка, но я не… — Не-а, серьезно, — вслух продолжает рассуждать он. — Моя невеста мертва, у меня травма ноги, я уже не в лидерах, а просто обуза с мешком жратвы и хорошим оружием. Могу заболтать досмерти огромных ласк и развести костёр. Классный напарник для тебя, но… По его лицу проходит гримаса боли, что-то не связанное с травмированной лодыжкой. Нечто глубинное, неразрешенное, что боишься сказать в момент слабости. — Я пиздат, детка. Но парень из Двенадцатого, ставший вторым победителем подряд звучит, как надежда на светлое будущее. Ты будешь классным фаворитом Игр. — А ты сдохнешь нецелованным девственником, — смешок пролетает прямо в уголь и картошке, что явно уже запеклась. Сатору разрезает ее ножом, по братски. Половинка ему, половина Сугуру. — Можем исправить это… — На камеру, — заканчивает его идею вслух Первый. Пиар, есть пиар. Хоть кому-то из них, он явно пригодиться в будущем, чтобы там не нес пучеглазый дурак. 50 игры Выстрел растворяется в розовых облаках. Искусственное небо идет рябью. — Двадцать два, — шепчет Сатору. Он в бреду, кажется, безобидная бабочка у реки была нихера не безобидной. Антидот они потратили на исцеление от ядовитого укуса змеи. Влажная испарина лбу. Камеры ловят прерывистые вдохи и выдохи. — Поздравляю нового победителя Голодных Игр. Годжо хихикает и прячет слезящиеся безумные глаза под козырьком ладони. — Можно только побыстрее? — он рассуждает вслух. — Типа, ты, нож у моего горла и все дела, братан. Не медли. Братан? — Твой язык побывал у меня в штанах. Ты не можешь звать меня «братан», — он не… Сугуру правда не хочет этого нет. У него есть что-то человеческое, он не гребанный псих. Рико умерла на их с Сатору руках. Пожалуйста. Он просто… — Годжо? Всхлип разрезает плотную тишину заката. Двадцать два выстрела. Гето тоже считал. Двадцать два портрета из двадцати четырех. Не бывает двух победителей, должен остаться один. Он должен вернуться к Рё. Он должен выжить. Он обещал. Он обещал это Ханами, держа ее красивую руку, на которой после встречи с гигантскими ласками не осталось трех пальцев из пяти. Он обещал Рико, что навестит ее семью. Он обещал Мигелю обнять его дочь. Он слишком многим что-то обещал. Просто убить Сатору, верно? Убить мистера золотая ложка в заднице с рождения? Убить того, кто был с привилегиями с самого начала? Убить того, кто на тренеровках заступился за него, обняв за плечи? Убить того, кто разделил с ним еду и оружие на пополам? Убить того, кто отсасывал яд из его бедра? Убить… Убить свой пиар ход, которого он касался, обнимал, утыкался носом в выемку ключиц ночью. Его… Ладонь замирает в миллиметре от горячей щеки. Лихорадочный румянец, слипшиеся от слез ресницы. Избалованный мальчик и рыцарь. Всего лишь ребенок, которого пнули под зад в жестокую реальность. — Я не хочу, — шепчет Годжо. — Но у тебя… ты… больше шансов. Прошу. Я не смогу сам! Он обнимает пальцами, дрожащими и скользкими рукоятку ножа, которыми они чистили картошку. — Отец бы сказал, что я разнылся, как девка. — Ты не девка, Сатору, — Сугуру прижимает его к себе. Затаскивает на колени. Последний закат. Последние ошметки человечности. Жить должен кто-то один. И у Сатору Годжо из Первого, со сломанной ногой, заражением и отравление нет шансов на это. Всего-то убрать слабое звено, верно? — Ага… нецелованный девственник, — нервный смешок. — Ну, что? Чмокнемся на прощание? Небесная синева, горячие слезы. Быстро и по прямой. Ничего страшного не случится. На его руках умирали. Он убил нескольких на арене. Ничего страшного, он… переживет. Как Рёмен. Как Мегуми. Как Нанами. Он просто переживет это. Делай, что нужно. Это не измена… спасибо за записку, господин ментор. Менее мерзко от себя не становится. Они с Сатору вместе вытаскивают нож из-за пояса. Лезвие прижимается к быстро бьющемуся участку под кожей. — Закрой глаза, — больно не будет. Только зрелище. Он залитый кровью, Сатору быстро угасающий под лезвием. Проще простого. Он обещал, что выживет, он… … накрывает вечно болтливый рот собственным. Настоящий поцелуй, все повзрослому. У него изо рта воняет, у Годжо тоже. Привкус сегодняшних вареных яиц и шестидневного отсутствия щетки поблизости. Отвратительно и слегка подташнивает. Лезвие едва-едва надавливает на белоснежную кожу шеи, когда звучит горн… горн, что должен был объявить только одного победителя.