Парламент для шлюх или как Андрей анальной девственности лишился

Быть творцом — получать пизды. Андрей убедился в этом на собственном опыте. А если ты еще смеешь называть себя писателем — то останешься без селезёнки. Зато в армию не возьмут. Исхода было два: либо ты получаешь пизды на постоянной основе и врачи тебя уже за родного принимают, либо ты мастерски избегаешь этого. Андрей склонялся к тому, что второго ему не дано. Пока так бегал, чуть в Бога не уверовал, потому что прилетало со всех сторон. И от родителей, и от однокурсников, и от совершенно незнакомых людей, которые так настойчиво стучали в дверь. И сейчас, получая в морду от какого-то высокого и крупного парня, Федорович думал о том, насколько сильные будут увечья и придется ли тащиться в больницу, находя новые оправдания и смущённо смотря в пол. Вдруг удары прекратились. Андрей даже замер, больше не пытаясь закрыться. Он боязливо открыл глаза, часто моргая. — Это же ты, этот, блять, пирокинезис который? Он подошел и подал пострадавшему руку, помогая подняться. — Я Федя, — он достал из кармана пачку сигарет. — Сорян, что так вышло... — Он стушевался. — Текста у тебя крутые. Так и познакомились. — Да... Крематорий. И кино. — А я Лану Дель Рей, — Федя нахмурился еще сильнее. Самое странное было то, что Федю его творчество зацепило. Они ведь очень, пиздец какие разные. Что-то в этом мире происходит не так и противоположности все-таки притягиваются. Ебаная матрица. Курить с ним нравилось. Эти его патлы кудрявые, которые он завязывал в короткий хвост на затылке. Борода хипстерская. Вечно усталый взгляд. Нравился ему, сука, этот двухметровый шкаф, который сначала решил плетью, а только потом понял, что нужно пряником. Подзатыльники, прилетающие тогда, когда Андрей морозил какую-то херню. А Федорович такую хуйню в себе не признавал. Так же, как и кривился от мысли, что чей-то член может забрать его анальную и все еще стыдную в свои двадцать с хвостиком девственность. Но член Феди, внушительных размеров, при таких мыслях отвращения не вызывал. Про размер Андрей узнал, когда они вместе пошли в баню. Сначала смущённо пытался прикрыть свой, наверное, даже меньше среднего размера, причиндал, а после алкоголя расслабился. Да и хер с этим хером, господи. Не он же трахать будет. Да, да, нормально. А то, что ему под кайфом привиделись не цвета радуги, а чужое устрашающе выпирающее, особенно. И небольшие ранки ближе к предплечью тоже. Поплыв от такого прикосновения, Пиро чувствовал себя той самой, которая кричала: «Девочки, он плюнул мне в лицо!». Не то, чтобы ему этот жест понравился, но... Кому он врет? Понравился. Федя часто разбирался с предыдущими. Не из-за того что Андрей жаловался, нет. Просто находился в нужное время в нужном месте. Отвешивал смачных пиздюлей и провожал криком, прижимая побитого к себе и рассматривая, как бы с ним что серьезного не сделали. В общем, чаще всего все обходилось легким испугом Федоровича и совершенно не лёгким у обидчиков. Федя проходит дальше и видит то ли обдолбанного, то ли пьяного, то ли просто спящего Андрея. — Ты совсем ебу дал, мелочь? Жить расхотелось? — он басит на всю квартиру. На вопросы Дрей лишь отводил взгляд. Конечно, по началу пытался оправдаться: Пирыч в глаза ему смотрит и кивает. Он говорил это себе, казалось, каждый раз. Следом молчание. Вздох. Кивком репер выводит парня в подъезд. Перекур никто не отменял. — Ломать будет ужасно, ты, думаю, понимаешь, – щелчок зажигалки. Заботливо подкуривает сначала Андрею, только потом себе. — За город поедем, у меня недалеко дача есть. Пытаясь отделаться от ноющей боли в голове, Пиро отрицательно качает головой. — Я рядом буду. Резкая смена тональности заставила поднять взгляд. Смотрит ещё, будто вот-вот расплачется, а в голове только эта фраза и повторяется. Переночевал Игнатьев у Андрея. Смысла ехать к себе он не видел. На следующий день уже собрались. Чувствовал Пиро себя уж точно лучше, чем вчера. Заехали за продуктами. На даче Федя был последний раз ещё весной, поэтому следующая остановка была у его дома, а следом и аптека. Обезболивающее явно не помешает, так же как и базовые медикаменты. Пыль и сырость. Пришлось прибраться и тут, чтобы попросту существовать. Дачу он не покупал, она досталась от матери. Оба предупредили о своей пропаже, но объясняться не стали. Вообще, Игнатьев предложил дачу, а не лечение, потому что не хотел отдавать его в больницу. Да, специалисты, да, лечение. Но оставлять его не хотелось вообще. Ещё ведь на платное, хорошее, денег нет. А в государственную он его не то, что не отпустит, а сам будет отговаривать. Первые три дня прошли хорошо, по крайней мере, в глазах Феди. Дискомфорт был и наростал. Желание употреблять тоже, но он не оставался один на один с собой, поэтому было легче. Вечером парни сидели с пивом. Пил только брюнет. Дрей сам отказался. Вдали от города хорошо. Пирыч сидит потный, хотя окна все открыты. Нога отбивает по полу в такт приглушенной музыке. Пока было возможно, Федя его отвлекал. Дрей чувствовал, что становится хуже. Понимал, что следующий день проведёт в постели. — Я не думал, что мы станем так близки, и ты, наверное, самый лучший человек, которого я встречал, – пауза и тяжёлый вздох. Волнение нарастало вместе с температурой тела. — У меня смешанные чувства. Прости, я не знаю, как правильно выразиться. Я люблю тебя. «Монолог» подошёл к концу. Дрей не смотрел, боялся. Переживал сейчас слишком много эмоций. Рука накрыла чужую, а после пальцы переплелись. Федя обнял его, вытер пот с его лба. Улыбался. Вечер подходил к концу. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение — дрожащее, прерывистое, слишком новое, чтобы быть умелым. Они отстранились на секунду, глаза широкие, полные непонимания, как будто не могли поверить, что только что произошло. А потом снова потянулись друг к другу, уже смелее, но все так же неуверенно, будто боялись разбить хрупкое чудо этого момента. И началось. Конечно, позже, ни сразу после поцелуя, но началось. Андрея выворачивало наизнанку. Он выгибался, сгибался, сворачивался в непонятные позы. Липкий пот стекал ручьями по всему телу. Сожжённые осветлителем волосы прилипали ко лбу и вискам. — Сильно больно? — вдруг спросил Федя, заходя к нему в комнату. Нет, блять, приятно! Вот, по нему даже видно, как он наслаждается этим моментом. — Федя, ну дай, блять, пожалуйста! — он хнычет, сжимает одеяло и чуть ли не рвет его на куски. Хотелось. И хотелось пиздец как. Игла входит под кожу, попадая в вену, он жмет на поршень. Зрачки расширяются. Боль. А потом такая долгожданная эйфория. Отключаешься от реальности. И плывёшь по течению. — Дюш, — Федя вырывает из этой паутины размышлений и загонов. — Не дам. Он ложится рядом и прижимает Андрея к себе. Тот горячий, мокрый, откровенно плохо выглядящий и кое-как переносящий то, что Букер вынудил его укрыться одеялом, мол, замерзнешь, без одежды тут валяться. Он жался ближе, уже больше рыдал, чем кричал, но прижимался все сильнее, будто желал стать с Федей одним целым. Андрей выгибался дугой, его пробивало судорогами, кости будто выкручивались наизнанку. Федя когда-то сказал, что если тот скажет в его адрес что-то про педика, то он вывернет ему коленные чашечки в обратную сторону. Почти угадал. Только вот ломка была быстрее. Он скрипел зубами, выл и чуть ли не залезал на стену, бился, но боли почти не было, точнее, Андрей не чувствовал. Она тонула в общем хаосе. — Держись, Пирыч, ты еще не всех на факультете пидорасами обозвал, — Федя прижимал его крепче, поглаживая по волосам, но Федорович все равно пытался вырваться. — Отпусти! — хрипел он. — Блять, отпусти нахуй, еблан, мне плохо! Было ощущение, что кости ломаются и срастаются снова, кожа безумно горит. Его изредка рвало и он лишь давился желчью, слюной, слезами. От одной мысли о еде воротило. — Убей меня, — Пиро уткнулся лицом в подушку. Острые плечи дрожали. Игнатьев стиснул зубы. Андрей должен был это сделать. Андрей застонал, сжавшись в комок. Он ненавидел это дикое желание дозы. То, что его убивает, стало чуть ли не смыслом жизни. Ещё пару дней Фёдорович лежал в постели. Брюнет, в свою очередь, кормил его и помогал с восстановлением. Острые боли прошли, однако тяга к наркотикам нарастала. Теперь приходилось бороться не с болью, а с собой. Сил не было, как и настроения. Тот будто на иголках. Единственная причина, по которой он продолжал переживать это состояние, сейчас сидит рядом и дует в ложку с бульоном. Когда Дрей стал перемещаться по дому самостоятельно, а на лице появлялась не только жуткая гримаса, но и положительные эмоции, улыбаться стал сам Федя. Ещё немного времени, и они уже матом друг друга кроют. Всё закончилось. Они смогли. Возвращаться в город не торопились. Отдых был частью «лечения». Пока что они жили в своё удовольствие. Рука шлёпает по ягодице. Кажется, Дрей уже через это проходил. Времени на раздумья не дали, а утянули в поцелуй. Басистый смех. Руки оглаживают все закрытые части тела. Осознание приходит, только когда в чужих руках появляется бутылка и два пакетика. Тогда Фёдорович понимает, что не только за молоком брюнет ездил. Смазка выдавливается на пальцы. Дрей сглатывает. Страх нарастает. Одно дело, когда ты представляешь и дрочишь, другое – когда два пальца размазывают прохладную субстанцию. Очко в прямом смысле сжимается. Слишком много мыслей. Сосредоточиться никак не получалось от слова совсем. Страх. Паника. Федя ещё спрашивает разрешения, после того как презерватив раскатался по внушительному органу. К сожалению, убежать сейчас с криком: «Оно не влезет!», не получалось. Выбор отказаться был, просто выглядело бы это глупо. К тому же разрядка сейчас вообще не помешает. Толчок. Не сильный. Фёдорович успевает только зажмуриться и застонать. Пока что не от удовольствия. Время на привыкнуть ему дали, ещё и шею вылизали, и губы без внимания не оставили. Член вошёл впритык. Влез. Ощущения были странные, но в тоже время приятные. — Не ссы, не порву. — Что не порвёшь? – глаза расширились. Он решил его совсем довести? — Хорошо... Темп нарастает и снижается. Федя не вдалбливает, а входит. Даже не мучает. Приятно. Оргазм приходит не сразу. Спустя время. — Обкончал меня, зараза, – смеётся, вытирая обоих. Презерватив завязывается, следом окажется в мусорке вместе с салфетками. Сейчас есть время на передышку. Одежда вернулась на своё место, и вот опять кивком парня выводят из дома. Щелчок зажигалки. Игнатьев улыбается и прижимает к себе Андрея.