Усыпальница.

Ночь над Луаньцзаном была безветренной — ни шелеста в листве, ни вздоха трав. Лишь тяжёлый лунный свет заливал мёртвую землю холодной белизной, освещая у подножья скалы тонкую фигуру в белых одеяниях. Мужчина медленно спустился по узкой тропе к подножию горы, сжимая в руке тусклый фонарь. Его выражение лица оставалось неизменным, словно выточенное из мрамора. Он не приходил сюда уже несколько недель, но годами протоптанная дорожка не давала сбиться с пути. На месте, затерянном среди сухих кустов, лежал массивный плоский камень. Тот опустился перед ним на колени, отложил фонарь и бережно смахнул с поверхности налетевшую пыль. Склонившись, он приложил ладонь к гладкому боку камня, на миг прикрыл глаза, словно желая прогнать призрачную боль из головы. Под каменной плитой, глубоко в земле, в вырытой его собственными руками усыпальнице всё ещё лежало тело того, кто должен был быть стёрт с лица земли. Спрятав фонарь под складками одежды, незнакомец с усилием сдвинул плиту в сторону. Запах влажной земли и тонкая нить благовонного дыма, сжигаемого для сокрытия разложения, ударили в нос. Ступени уходили в темноту, это ничуть не пугало «гостя». Он знал эти ступени наизусть — каждый поворот, каждую выбоину в каменной кладке. Свет фонаря выхватывал из мрака очертания небольшого помещения, в котором царила мёртвая тишина. Также оно было усеяно сосудами, кувшинами и флягами разных форм и размеров; их изгибы слабо поблёскивали в полумраке, а тонкий слой пыли придавал им вид давно забытого богатства. Надписи на некоторых сосудах стёрлись, другие покрывались сеточкой мелких трещин. Это была «Улыбка императора» — знаменитое вино, чьё насыщенное тепло обволакивало разум, придавая смелость и раскрепощая сердце. Сейчас эти сосуды выглядели скорее мрачными памятниками былым пиршествам, чем символами радости — застывшими безмолвными свидетелями того, как одиночество сменило праздный смех. Над низким ложем, застеленным чёрной парчой (тяжёлая ткань из шёлка с узором), он замер. После наклонился и бережно провёл пальцами по краю ткани — будто проверял, всё ли на месте. Сердце глухо ухнуло в груди, и этот звук, будто отражённый стенами, раскатился эхом в тишине. Некто в белом медленно сел рядом. Отложил фонарь. Его пальцы, тонкие и холодные, коснулись щеки мертвеца, и в ту же секунду мужчина отдёрнул руку, словно боясь обжечься. Тишина плотной пеленой сковывала пространство, пока в груди всё ещё отдавалось затихающим эхом его собственное сердце. Наконец он заговорил — очень тихо, почти неслышно. — Я вернулся, Вэй Ин, — прошептал Лань Чжань. Рядом с телом покоилось ещё кое-что. Музыкальный инструмент лежал на низкой скамье у самого изголовья, заботливо устроенный здесь заранее. Его матовая поверхность поблёскивала в свете фонаря, а струны были натянуты до предела. Лань Чжань протянул руку, коснулся гладкого дерева — пальцы скользнули по изгибам деки с бережной решимостью, будто приветствуя старого друга. — Вэй Ин… хочешь, я сыграю для тебя на гуцине? — поинтересовался он, склонившись ближе, хотя знал, что не дождётся ответа — впрочем, как и всегда. Над гробницей вновь сгустилась безмятежная тишина. Мужчина устроился поудобнее и легко провёл по струнам — тонкая, печальная нота дрогнула в воздухе, затихая в каменной тени.