Сломанный дефибриллятор

— Стой, стой, стой, стой, нет! Ну что ты творишь? Где я теперь возьму дефибриллятор? Господи, ты все только портишь! — застонал Тревор, пытаясь нащупать любую кнопку на устройстве, которая бы работала. — Ты с ума сошел? Мы пережили глобальную иммиграцию, оставшись одними из немногих выживших людей на Земле, чтобы ты решил подцепить моду на умственную отсталость? — пока горечь Тревора больше напоминала траур и тоску, горечь Адама превращалась в клочья гнева и едва ощутимую истерику. Он, обычно спокойный и взвешенный, был в шаге от того, чтобы не замахнуться на друга кулаком. Эта задача, признаться честно, казалась непосильной для обеих сторон — Тревор удерживался от желания схватить дефибриллятор — ну, или то, что от него осталось — и размозжить череп Адама, чтобы на планете стало на одного здравомыслящего человека меньше. — А ты видишь смысл в чем-то? Мы в полной заднице! Мы уже никогда не сможем жить как люди, никто не сможет! Все началось с этой чертовой иммиграции, мода на отсутствие свободы выбора и права голоса — стечение обстоятельств, и ты прекрасно это понимаешь! — голос Тревора срывался на крик, его кадык дрожал, а руки слишком сильно потели. Адам потер переносицу, пытаясь вернуть себя в реальность. Итак, он — и Тревор — на вокзале, рядом с разбитой стекляшкой, которая бережно хранила дефибриллятор. Не самое лучшее место для крупной ссоры и не самое лучшее время для суицида. — По твоему, страдаешь только ты? То есть я не просыпаюсь в полночь от крика своего нерожденного ребенка? Думаешь, мне хотелось, чтобы Ева умерла? У меня остался еще кто-то, кроме тебя? Конечно, тебе нечего терять, ведь это ты потеряешь рассудок и оставишь меня здесь, наедине с десятком таких же умалишенных и вторым десятком пустых, неживых после иммиграции лиц! — Адам понимал, как по-детски и заносчиво он звучит, но он не считал, что Тревор может винить его за это. Да, он ведет себя эгоистично, но ведь и Тревор ничем не лучше? Он устало опустился на пол, уткнувшись лбом в колени. Его редкие волосы были сравнимы с кудрявой шевелюрой Адама только цветом — они отливали золотом, были коллекционной монетой и полем ржи одновременно. — Я не могу так жить. С осознанием того, что все, кого я люблю — мертвы. Все массово делают из себя идиотов и больше не чувствуют этого. Я тоже больше не хочу чувствовать. — глаза Тревора были полны слез, и это было сложно не заметить по голосу. Адам покачал головой, как строгий родитель, скрестив руки на груди. — Но это еще не конец. Ты все еще можешь прожить жизнь. Возможно, не полную, возможно, не ту, о которой ты мечтал, но убить свою личность — намного хуже, чем убить свое тело. В тебе важна душа, а ты позволяешь ей рассыпаться на кусочки. — Адам говорил так, будто эта речь — заученная и неискренняя, но она остановила слезы Тревора. — Это эгоистично с твоей стороны. — Возможно. Потому что если ты ранишь себя, то ранишь и меня. — он перешел на шепот. Тревор поднял на него покрасневшие глаза и опухшее лицо, и Адам протянул ему руку.