Ночь, которая изменила всё

Глава 1: Ночной клуб “Black smoke” жил своей обычной жизнью — музыка, смех, алкоголь и слишком много взглядов, ищущих чужую кожу. Элизабет Ланкастер сидела в своём офисе на втором этаже — в полумраке, с бокалом белого вина и телефоном, на который она не отвечала. Всё было как всегда: клуб гудел внизу, охрана вела себя стабильно тупо, бармены успевали воровать время, а она — держала всё это чёртово великолепие на своих тонких, но железных руках. До тех пор, пока в дверь не влетела охранница Сэм — запыхавшаяся, с фразой, от которой Элизабет моментально встала: — Мы не можем её утащить. Она цепляется за стойку как проклятая! Устроила какую-то истерику. Нам срочно нужно… ну, ты сама посмотри. Элизабет ненавидела “сама посмотреть”. Через минуту она уже спускалась вниз — на каблуках, холодная, как гильотина, и с глазами, в которых даже свет софитов стыдливо тускнел. Сцену она узнала мгновенно: девушка в светлой рубашке, чёрные волосы спадают по лицу, зеленые глаза блестят от слёз, ярости или алкоголя. Она стоит посреди коридора, вцепившись в дверную раму, охранник сзади беспомощно машет руками. — Я сказала, не трогай меня! — крикнула девушка. — Мисс… мы просто хотим вас вывести, вы… — Я не трогала никого, не падала, я просто СТОЮ ЗДЕСЬ. Это преступление блять? Элизабет подошла ближе. — Кто ты такая вообще? — бросила она ледяным голосом. — Устраивать театр на моей территории? Девушка обернулась. И на секунду замерла. Потом прищурилась. — А ты, судя по тону, королева этого бала? — Я его директор. Элизабет Ланкастер. Добрый вечер. — Ну поздравляю, — зло усмехнулась девушка. — Трон золотой уже подогрели? — Я могу тебя вышвырнуть. Прямо сейчас. — Можешь, — кивнула она и подошла ближе, шатаясь. — Только попробуй. Я не из тех, кого можно взять за руку, и они сразу побегут плакать. — Что ж, проверим. Через две минуты они стояли у чёрного выхода клуба — на улицу. выбрасывал горячий воздух кондиционеров, пахло сигаретами, дождём и чужими обещаниями. Элизабет держала Сенди за запястье — крепко. Та вырвалась. — Сука. — Благодарю. — Я знаю таких, как ты. Власть в руках, лед на губах, и пустота под каблуками. — Ты перепила. — А ты перегнула. Думаешь, ты тут главная? Нет, ты просто та, кто боится сама напиться и потерять контроль. И вот тогда Элизабет впервые посмотрела на неё по-другому. Сенди не дрожала. Не плакала. Стояла ровно. Глаза — холодные. Ни грамма страха. Ни намёка на извинение. — Ты будешь жалеть об этом, — прошептала Элизабет. — Только если ты заставишь, — усмехнулась Сенди. — Ну же, Ланкастер, покажи, кто ты такая. Глава 2: Будильник не звонил. Точнее, он звонил трижды, но Сенди успела отключить его не просыпаясь. Комната в общежитии плавала в сером, неживом утре, будто само время здесь было в похмелье. Она зажмурилась. Голова ныла, во рту — пересохшее чувство вины, а в груди что-то странное: не тревога, не страх. Скорее… раздражение. — Чёрт, пары, — пробормотала она, уже вставая. Собиралась вслепую: волосы в пучок, чёрная водолазка, кофе из автомата на первом этаже, горло жгло от спешки. Плевать. Главное — доехать. Позже, в лекционной. Сидела на последней парте, держа голову рукой, в которую почему-то будто вбили гвоздь. Профессор монотонно что-то говорил про социологию влияния, но ей казалось, что звук идёт сквозь воду. Сквозь сон. Сквозь ночь. Она машинально почесала руку — и тут резкая боль. Сенди отдёрнула запястье. Посмотрела. Синяк. Глубокий, фиолетовый, с чёткой линией. Как будто её схватили сильно. Слишком сильно. Мгновение — и всё вскрылось. Вспышки, как молнии: — лицо женщины, — чёрный выход, — голос: «Ты будешь жалеть», — холодное прикосновение к коже, — собственный смех — не её смех, злой, как будто он шёл не от сердца, а из какой-то глубокой, чёрной ямы внутри. Сенди застыла. Сердце пошло в разгон. "Кто она была?" "Что я ей сказала?" "Почему мне… не страшно? А интересно?" Она развернула рукав и снова посмотрела на след от чьей-то руки. Глава 3: После пар Сенди вышла на улицу, кутаясь в куртку, пытаясь привести мысли в порядок. Она ещё не понимала, что ночь перевернула её мир.Когда она дотянулась до кармана, почувствовала там что-то тонкое и шуршащее. Достала — это была записка, аккуратно свернутая, с кривым почерком: “Если забудешь, как зовут — звони: 8-9ХХ-ХХХ-ХХ-ХХ. Клуб ‘Black smoke’. Мы там встретились.” — от какого-то мужчины. Сенди усмехнулась, но в груди стоял другой вопрос: почему она уже не думала о том, кто написал записку? Почему мысли — только о той девушке с ледяными глазами и жёсткими словами? Вечером того же дня Сенди не выдержала и отправилась к клубу. Внутри было шумно, но для неё звучало всё, словно сквозь вату. Она вышла к чёрному выходу — и там уже стояла и курила Элизабет, как всегда — королева ночи, холодная и неприступная. — Ты опять здесь, — сказала Элизабет, не скрывая раздражения. — Не могла не прийти, — ответила Сенди, голос дрожал, но глаза не отводила. — Я… хочу извиниться. — Извиниться? — хмыкнула Элизабет. — После того, как устроила здесь цирк? — Да. Я… я была не права. Но ты тоже. — Что? — спросила Элизабет, сдерживая усмешку. И тут началась буря. — Я пришла, чтобы поговорить. — голос Сенди дрожал, но в словах звучала твёрдость. — Разговор? — усмехнулась Элизабет. — Ты устраиваешь цирк, а теперь хочешь "разговаривать"? Сенди шагнула вперёд, ближе, слишком близко для такой, как Элизабет. И внезапно — дернулась, взяла её за плечо и резко толкнула. — Что, теперь и прикоснуться боишься? Элизабет зашаталась, чуть потеряла равновесие, но быстро вернула ледяную маску. — Ты... осмелилась? — сказала она, шокированная. Никто никогда не дерзал так близко и так грубо. Сенди не остановилась. Рука взмыла и ударила по лицу Элизабет — резкий, неожиданный удар. На мгновение время застыло. Элизабет прижала руку к щеке, где уже начинал расплываться багровый след. В её глазах вспыхнуло возмущение — но и что-то иное, более странное. — Ты что, с ума сошла? — выдохнула она, прикрывая лицо, но с неожиданным блеском в глазах. Элизабет замялась — это было впервые, когда кто-то поднял на неё руку, и вместо привычного чувства унижения или злости, в груди что-то щёлкнуло. Она отвернулась, стараясь скрыть внутреннее смятение. "Как могла такая на вид хрупкая девушка так сильно ударить меня?" — думала она. — "И почему теперь… почему я хочу этого ещё?" Сенди же, чувствуя, что сделала невозможное, стояла напротив — сердце колотилось, а в душе — хаос из гордости, злости и странного притяжения. — Ты никого не боишься, — прошептала Элизабет, чуть громче, чем собиралась. Глава 4: Ночь гудела за стенками клуба. Минутная тишина. Сенди понимая что она сделала, начала оправдываться — Элизабет... — сказала она тихо, чуть колеблясь, — я... мне очень жаль за тот удар. Я не хотела. Элизабет скрестила руки на груди и посмотрела на неё с холодным, почти насмешливым выражением. — Ты не хотела? — переспросила она медленно, — А что тогда это было? Неуважение? Буйство? Или просто плохо воспитанная девчонка, которая думает, что может делать всё, что захочет? Сенди почувствовала, как внутри что-то сломалось. Но вместо того чтобы замолчать, она сделала шаг вперёд и прошептала, едва сдерживая эмоции: — Может быть. Но знаешь, никто ещё так со мной не говорил. Никто не смотрел на меня так, словно я... как будто я — враг и подарок одновременно. Элизабет замолчала. Её дыхание стало чуть более ровным, но глаза — всё такие же холодные. — Ты... унизила меня, — сказала она наконец, — и, знаешь, это странно... Я не могу поверить, что мне понравилось. Сенди подняла взгляд — впервые увидела, что за маской холодности скрывается что-то настоящее. — Ты… не похожа на тех, кто сломался после одной моей тирады, — добавила Элизабет, чуть улыбнувшись, но стараясь не показывать этого. — Я просто не та, кто сдается так легко, — ответила Сенди. Между ними повисло напряжение — будто воздух сам сгущался от необъяснимого притяжения. Элизабет вытащила из кармана визитку, протянула её Сенди. — Вот мой номер. Позвони как-нибудь. Хочу поговорить с тобой — только в другой обстановке. Сенди взяла визитку, не веря своей удаче. — Я позвоню, — тихо ответила она. Глава 5: Элизабет вернулась в свой офис, где приглушённый свет и мерное мерцание неоновых вывесок создавали её царство. Она взяла в руки бокал, но не сделала ни глотка. Вместо этого её мысли ворочались как вихрь — та ночь, слова Сенди, удар… и странное чувство, что под ледяной бронёй прячется нечто большее. "Почему я не смогла отмахнуться? Почему этот лёгкий укол боли пробудил что-то внутри?" Она, которая всегда контролировала всё, сейчас впервые чувствовала, как кто-то начинает срывать её маску. Тем временем Сенди зашла в общежитие. Тишина комнаты была непривычной после шума клуба и адреналина ссоры. Она села на кровать, прижала визитку к груди и задумалась о том моменте, когда впервые подняла руку на Элизабет. "Я же добрая… или оно опять возвращается?" — прошептала она себе. Мысли плели узор сомнений и желания понять себя. Ни одна из них не могла выбросить друг друга из головы. Впервые в жизни что-то… или кто-то, ломал их привычные миры. И обе понимали — это только начало. Глава 6: Прошло два дня. Сенди бродила по городу после длинного и выматывающего дня. Сил не осталось совсем, но мысли о той встрече, об этом взгляде, об этой… визитке — жгли внутри. Она села на скамейку у остановки. Серое небо, уличные фонари, редкие машины, ветер — всё казалось настолько чужим и одновременно... успокаивающим. Открыла телефон. В руках — дрожь, но она уже не сопротивлялась. Сообщение. 00:48 Привет. Ты говорила, что хочешь поговорить. Я... не знаю зачем, но мне кажется, я бы хотела тебя увидеть. Три минуты. Нет ответа. Сенди уже хотела закрыть экран, но… ответ пришёл. 00:51 Мне нравится, что ты не выжидаешь. У меня сегодня выходной. Есть одно место. Адрес: Клуб “Rose”. Буду ждать через час. Только не опаздывай. Спустя 40 минут. Клуб “Rose”. Это место не кричало. Оно… дышало. Узкий вход, мягкий неон, тихая музыка на фоне. Люди здесь не танцевали, они существовали — красиво, в полусвете, в сигаретном дыму и намёках. Сердце стучало гулко. "Она будет там. Я… хочу её видеть. Просто поговорить. Просто понять." И тут она увидела её. Элизабет. Но не одну. Рядом с ней стоял мужчина — высокий, ухоженный, в дорогом пальто. Он обнимал её за плечи, что-то шепнул, и Элизабет усмехнулась. А потом он поцеловал её в висок, медленно, сдержанно, как делают те, кто вместе не первый день. Элизабет не отстранилась. Наоборот — мягко провела рукой по его спине, прежде чем отпустить. И он ушёл. А она осталась. Одна. Ждущая. Сенди стояла в тени. "У неё есть парень." " Почему это… почему это так жжёт внутри?" Она шагнула вперёд. Словно всё было как надо. Словно сердце не упало только что куда-то в пятки. Элизабет заметила её, улыбнулась, как ни в чём не бывало. — Я думала, ты опоздаешь. — — Я… не люблю заставлять ждать, — выдавила Сенди, чувствуя, как голос стал чуть тише. — Ну, проходи. Там внутри уютнее, — сказала Элизабет и жестом пригласила её внутрь. Они сели за бар. Вокруг — музыка, бархатная и вязкая, как вино. — Это место моё, — сказала Элизабет, разглядывая бокал. — Сюда я прихожу, когда у меня выходной. Без каблуков. Без приказов. Без всего лишнего. — Я видела… тебя с ним. Это твой парень? Элизабет не изменилась в лице. Просто кивнула. — Иногда. — Иногда? — переспросила Сенди, будто зацепившись. — Мы вместе, но без ярлыков. Мне не нужно быть ничьей собственностью. Ни его. Ни твоей. Сенди отвела взгляд. В горле пересохло. "Ни твоей." Почему это обидно? Элизабет повернулась к ней, изучая, не усмешкой, а вниманием. Настоящим. Они замолчали. И в этой тишине между ними появилось новое напряжение — не физическое, а ментальное, живое. Ревность — как первый, болезненный признак того, что ты не хочешь делить. Что человек стал тебе важен. Глава 7 Неловкая тишина повисла между ними, но Элизабет не была из тех, кто терпит молчание слишком долго. — А ты вообще… чем занимаешься? Что любишь? Кто ты, Сенди? — вдруг выдала она, чуть прищурившись, глядя на неё через донышко бокала. Сенди растерянно улыбнулась, потом как будто сорвалась с тормозов — отвечала обо всём: о детстве, о страхах, о мечтах, о том, как часто бывает одна, и как давно никто не задавал ей вопросов просто потому, что интересно. С каждым бокалом голос её становился увереннее, а расстояние между ними — короче. Вдруг телефон Элизабет загорелся. Сенди заметила мелькнувшее имя. — Кто это? — спросила она. Элизабет закатила глаза. — Тот самый… парень. У нас ничего нет.Знаешь, я вообще не уверена, что когда-либо кого-то любила. — Она чуть усмехнулась, как будто говорила это впервые. — Но его… точно нет. Он просто… удобный. У него есть деньги. Вот и всё. Они замолчали. Тишину прорезал мощный бит — ди-джей будто почувствовал, что время менять воздух. Громкая, пульсирующая музыка захватила всё пространство. Сенди медленно поднялась. Она уже не та застенчивая девочка с тихим голосом. Сейчас в ней было что-то дикое, настоящее. — Пошли танцевать, — сказала она, глядя на Элизабет с тем самым взглядом, от которого внутри всё сжимается. Элизабет не думала. Просто пошла. Они танцевали так, будто никто не смотрит. Но все смотрели. Руки скользили по бёдрам, по спине, по шее. Их тела двигались в унисон, как будто в этом ритме было что-то большее, чем просто музыка. И тут — резко, импульсивно, как будто оторвавшись от реальности, Элизабет схватила Сенди за талию, притянула к себе, и их губы встретились. Поцелуй был дерзкий, отчаянный, слишком долгий и слишком жадный. Люди вокруг были, но будто размылись — их мир сузился до двоих. Руки уже не стеснялись — они изучали друг друга, будто боялись, что это может быть единственный раз. Музыка сменилась, зажглись светлые огни. — Клуб закрывается! — заорал кто-то из персонала. Они оторвались друг от друга с трудом. Обе тяжело дышали, лоб к лбу, пальцы всё ещё переплетены. — Чёрт… — прошептала Элизабет, будто очнулась. — Что… мы делаем? Но глаза Сенди сверкали не испугом, а голодом. Тем, что копился долго. — Всё правильно, — прошептала она. — Впервые за долгое время. Глава 8 Они вышли из клуба, смеясь и сбиваясь с шагов, как две школьницы, сбежавшие с уроков. Ночной воздух хлестнул по щекам, обдавая свежестью, которая будто пыталась отрезвить. Безуспешно. — Сигарету? — спросила Элизабет, уже доставляя пачку и протягивая Сенди. Та взяла, прикурила, затянулась — удивительно уверенно. Элизабет посмотрела на неё с лёгкой ухмылкой. — Знаешь… — сказала она, выдыхая дым. — Несмотря на то, как мы начали… Мне было приятно провести эту ночь с тобой. Правда. Ты умеешь удивлять. Сенди улыбнулась, прищурившись, не ответила — только посмотрела на неё чуть снисходительно, как будто знала, что это только начало. Обе шатались слегка, смеясь, перебивая друг друга, но всё же — усталость накрывала. — Я вызову тебе такси, — сказала Элизабет, открывая приложение. — Ты еле стоишь. — А ты? — Сенди чуть вскинула брови. — Я тут рядом. Прогуляюсь. Через пару минут машина подъехала, Сенди села, не сразу закрывая дверь. — Спасибо за ночь, Эли, — сказала она тихо, но с какой-то тёплой иронией. — Увидимся? — Кто знает, — ответила та, закрывая ей дверь с улыбкой, — может, и слишком скоро. Такси уехало, и город вдруг стал тише. Элизабет шла по улицам, засунув руки в карманы, всё ещё ощущая на губах вкус поцелуя и сигареты. Глаза уставились в асфальт, но мысли носились где-то в другом измерении. Кто ты, Сенди? Тихая, робкая девочка, что боится своего голоса? Или она — это, что было на танцполе: огонь, дерзость, уверенность, руки, не знающие сомнений? Может, она просто пряталась. Может, наконец отпустила. И почему это так волнует? Почему мне хочется узнать, что за ней ещё скрывается? — Чёрт, — выдохнула Элизабет. — Что ты со мной делаешь, девочка. И в этот момент ей впервые за долгое время не хотелось идти домой одной. Глава 9 Утро. Сенди проснулась не от будильника, а от ощущения. Как будто весь дом дышал вместе с ней — медленно, громко, настойчиво. На её губах всё ещё оставался привкус поцелуя. Она улыбнулась — почти нежно, почти по-настоящему. Но потом встала, потянулась, и её лицо в отражении зеркала стало другим — холхолодным, настоящим. Она подошла к ящику, выдвинула его и достала старую, потрёпанную тетрадь. Раскрыла. Страницы исписаны нервным почерком. Схемы, мысли, фантазии. Некоторые — очень мрачные. На одном из листов — зарисовка. Женский силуэт, привязанный к стулу и с заклеенным ртом Сенди смотрела на рисунок с лёгкой, почти ласковой улыбкой. — Долго я притворялась, — прошептала она. — Но ты, Элизабет… ты заставляешь всё возвращаться. Тем временем. Элизабет. Она проснулась позже, с лёгкой головной болью и странным ощущением. Было хорошо. Слишком хорошо. Подозрительно хорошо. Потянувшись, она машинально проверила телефон. Сообщений не было — ни от Сенди, ни от кого. В голове крутились обрывки вчерашнего — сигареты, танцы, язык Сенди у неё во рту, взгляды. Всё было... остро. Страстно. Но что-то в этом всём начинало её тревожить. Днём она встретила как оказалось после вчерашнего разговора, общую знакомую — Кару. Та, как всегда, говорила быстро, будто боялась, что её прервут. — Ты вчера с кем была в клубе? — С Сенди, — пожала плечами Элизабет. — Сенди? Ох… — лицо Кары стало странно напряжённым. — А ты точно знаешь, кто она? Ну, в смысле… чем она раньше занималась? Элизабет нахмурилась. — Ты о чём? Кара оглянулась по сторонам. — Она была в очень жёсткой тусовке.Darkroom, вся эта история. Говорят, у неё был парень, который потом пропал… и... ну, слухи. Говорят, она помешана на контроле. На боли. На подчинении. Но умеет делать вид, что она просто милая девочка с глазами оленёнка. Она как будто… играет. Всегда. Элизабет шла домой медленно, в ушах гудело. Всё вспоминалось по-другому. Все взгляды, прикосновения, лёгкие усмешки, сдержанность, которая будто была не робостью… а хищной выдержкой. — Кто ты, чёрт тебя дери, Сенди? В этот момент у неё вспыхнул экран. Сообщение от Сенди. "Ты думала, я такая, как все? Надеюсь, ты не боишься настоящего?" Глава 10 Сначала она моргнула. Потом снова перечитала. Мозг попытался выдать рациональную реакцию: тревога, осторожность, страх. Но тело… тело предало. Жар прокатился по позвоночнику. Она вспомнила, как Сенди смотрела на неё вчера, как сжимала её бёдра на танцполе, как поцеловала резко, без спроса, как будто взяла её. И сейчас — всё это вдруг сложилось в одну пугающе-восхитительную картину. — Серьёзно?.. — прошептала она, медленно усмехаясь. — Ну ты, сучка… Вместо ужаса — азарт. Вместо сомнений — желание копнуть глубже. Она прошла в комнату, бросилась на диван, зажгла сигарету и прокрутила в голове: darkroom, подчинение, исчезнувший парень, контроль, маска милой девочки. И почему-то это не отталкивало её. Наоборот. Что-то в этом возбуждало. Глубоко, неприлично, инстинктивно. — А если и я… не такая простая, как ты думаешь? — прошептала Элизабет, прикасаясь к шее, вспоминая, как грубо Сенди держала её. Она хотела её ещё больше. Настоящую. Не маску. Не добрую девочку. Монстра, если надо. Она потушила сигарету, взяла телефон и написала: "Я не боюсь. Но ты ещё не видела, чего бояться должна ты." Глава 11 Прошла неделя. Ни сообщений. Ни звонков. Ни даже лайка. Но тишина только распаляла. Сенди не выходила из головы. Её голос. Пальцы. Улыбка, в которой пряталась угроза. И фантазии… с каждым днём становились всё более извращёнными. Элизабет не выдержала. "Приезжай. Сегодня. Только ты и я. Хочу знать, кто ты на самом деле." Ответ пришёл не сразу, но короткий: "Ты уверена, Эли? Я не играю наполовину." — Именно это мне и нужно, — прошептала она. Когда дверь открылась — Элизабет на мгновение потеряла дар речи. Сенди была не просто красива — она была угрожающей. Длинные чёрные волосы волнами спускались на плечи. Зелёные глаза будто вспыхнули, когда она вошла в холл. Короткое чёрное платье плотно обтягивало изгибы её тела. Каблуки стучали по мрамору. Элизабет стояла напротив. В кожаной короткой юбке и полупрозрачном топе, без белья. Пепельные волосы рассыпались по плечам, губы чуть приоткрыты, взгляд — вызывающе-играющий. Высокие каблуки-стриппы делали её выше, но ничуть не доминирующей. Они были равны. По опасности. По желанию. По зову плоти. Они говорили сначала, неловко, напряжённо, словно пробовали прикоснуться словами вместо пальцев. Но всё вибрировало от желания. — Ты правда хочешь знать, какая я? — спросила Сенди тихо, глядя прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, — прошептала Элизабет и шагнула ближе. Контакт — как вспышка. Сенди рванула вперёд первой. Губы врезались в губы. Руками она сжала талию Элизабет, резко притянув. Их тела столкнулись — жадно, грубо. Поцелуй был не про нежность — про власть, голод, одержимость. Они кусались, задыхались, тонули в этом хаосе. Одежда исчезала, как будто их пальцы сами знали, что делать. Стон сливался с дыханием. Сенди прижала Элизабет к стене, чуть надавила — не спрашивая. Та не сопротивлялась. Наоборот — только сильнее выгнулась в её руки. Потом Сенди кинула Элизабет на кровать и её взгляд упал на тумбу где лежали кожаные ремешки, она приковала руки Эли к изголовью кровати. Она провела ногтями по внутренней стороне бедра — медленно, с расчетом, оставляя за собой тонкую полоску дрожи. Она наклонилась к её уху, чуть не касаясь кожи: — Ты хотела, чтобы я была жёсткой? — прошептала она. — Ты будешь умолять. Огрубевшие пальцы сомкнулись на горле — легко, но с напором. Не душила. Напоминала, кто здесь власть. Другой руке не нужно было спрашивать разрешения — она уже скользнула вниз, мимо косточек таза, прямо в тепло, которое буквально пульсировало под кожей. Сначала — один палец. Медленно. Второй — резко. Она не дала привыкнуть. Не дала расслабиться. Каждый её жест был контрастом между лаской и пыткой. Стоило девушке задохнуться от удовольствия, как её руку отдёргивали. Стоило чуть застонать — в ответ шёл удар по внутренней стороне бедра, звонкий, унижающий и возбуждающий. — Ты моя . Только я решаю, когда ты кончишь, — голос был хриплым, низким. — Скажи, что ты ничья, кроме меня. — Я… я твоя… — выдохнула она, срываясь на стон. В награду — язык. Горячий, уверенный, без пощады. Она отдалась полностью, всхлипывая, извиваясь, натягивая ремешки до звона. Кожа покрылась потом, грудь вздымалась, тело дрожало. И всё, что она слышала — это хриплое: — Молчи. . Ты слишком сладко стонешь, я не хочу делиться этим звуком с миром. — Загляни в тумбу и возьми , там всё то , что нам нужно — сказала Эли Сенди не торопясь, растягивая удовольствие от предвкушения достала всё что нужно и приступила к работе Она разрезала ремешки ножом — острое лезвие коснулось кожи, но не оставило следов. Только страх. Только трепет. Девушка не успела и ахнуть, как её перевернули, руки заломали за спину и зафиксировали зажимом. Колени упёрлись в край кровати, спина выгнулась дугой. Она не видела ничего — только чувствовала. Холод резины облизал вход — слишком резкий контраст с разгорячённой кожей. Не умоляла. Не просила. Но и не сопротивлялась. Это было самое сладкое: послушание без слов. — Тебе нравится, когда тебя берут, как вещь? — снова её голос. Грубый. Почти презрительный. — …да — хрип. Больше похожий на выдох, чем на согласие. — Тогда держись. Первый толчок — без пощады. Второй — глубже, дольше. Тело выгибалось, ловило баланс между болью и наслаждением. Игрушка была массивной, толстой, давящей. Она входила с натяжкой, с шумом. За каждый стон — удар. Плетью, ремнём, ладонью. Сначала по ягодицам, потом — выше. Красные следы оставались, как подпись. Как метка. — Кому принадлежит это тело? — Тебе. — Скажи громче. — Тебе! Всё твоё! Только твоё! Она дернула её за волосы, запрокинула голову, прижав щёку к постели. Движения стали безумными, почти грубыми, но в этом было всё: ревность, желание, одержимость. — Скажи спасибо, что я вообще дала тебе почувствовать это. Такие, как ты, должны ползать за каплей моего внимания, — прошипела она, щёлкнув плетью по груди. Грудь вспыхнула от удара, но тело только сильнее выгнулось навстречу. Боль=наслаждение. Эта боль была подарком. Разрешением. Способом раствориться в ней, в её власти, в её жестокости. Финал — затянулся. Она не позволяла кончить. Держала на грани. Снова и снова. Пока тело не стало биться в судорогах, пока крики не стали сдавленными и сырыми от слёз. Только тогда, встав сзади, прижав ладонь к животу и глубоко вонзив игрушку, она позволила: — Сейчас. Только по моей команде. Кончи… для меня. И она кончила. Громко. Грязно. Полностью. Сломанная. Счастливая. Она обмякла, будто выжата до последней капли. Щека всё ещё лежала на простынях, а кожа пылала в местах, где её хлестали. Губы пересохли, пальцы слабо подёргивались — тело само не понимало, живо оно или растворилось в наслаждении. Но она не дала ей упасть в тепло после сексуальной тишины. Рывок. Волосы — снова в кулаке. Тело — вверх, на колени. Игрушка — не вытащена. Она всё ещё внутри. Стыдно, глубоко, унизительно. Но возбуждение не ушло. Оно стало вязким, липким, покорным. Она знала: Госпожа не насытилась. — Ты думала, я закончу на этом? — прошипела ей в ухо. — Ты думала, что этого достаточно, чтобы меня насытить? Щёлк. — вибрация. Она включила режим пульсации. — Сейчас ты узнаешь, что значит быть поломанной не телом , а разумом. Секунда — и вибрация врывается в глубину, пульсируя, как чужое сердце внутри. Девушка вцепляется пальцами в воздух, но руки по-прежнему скованы за спиной. Каждый пульс заставляет её дрожать. Сначала — судорожно. Потом — с рыданиями. Она умоляла не словами, а телом. — Ты… не даёшь мне… отдышаться… — И не дам, — отрезала она. — Пока ты не расплачешься. Пока не испачкаешь простыни. Пока не покажешь, как сильно ты ничья, кроме моей. Второй вибратор — на клитор. Леденящий, точечный. Контраст ощущений — как электрический ток по нервам. Кричать — стыдно. Но она кричала. И это было великолепно. — Считай свои оргазмы. Каждый. Скажешь не ту цифру — начну с начала. — Один!.. Два!.. — голос рвался. Она задыхалась. Тело изгибалось, ноги дрожали, слёзы текли по щекам, а между ног хлюпало. Мокро, без остановки, как бесстыдное признание в том, что ей это нравится. — Четыре… пять… — почти визг. На «шесть» она захлебнулась. На «семь» — захрипела. А потом — тишина. Отключила вибрации. Вынула игрушку. Протекло всё. Постель мокрая. Кожа исписана следами власти. Но она не дала упасть. Наоборот. Уложила на колени, заставила облизать игрушку, медленно, глядя в глаза. — Хочешь, чтобы я теперь стала ласковой? — спросила она с улыбкой. Девушка кивнула, заплаканная, но покорная. — Тогда заслужи. Она лежала на полу, голая, измотанная, прерывисто дыша. Ноги подкашивались даже в покое, пальцы дрожали. На коже — смесь слюны, влаги, слёз, ленивая дрожь с каждой секундой. Но смотреть вниз было нельзя. Глаза должны быть подняты. Потому что она сидела в кресле. С сигаретой. И смотрела на неё, как на картину. — Ты выглядишь… жалко. И прекрасно. Она встала. Подошла. Взяла её лицо рукой — сильно, так что ногти впились в щёки. — Ты ведь уже не можешь без меня, правда? Девушка лишь кивнула. Слеза скатилась по щеке. Откуда — непонятно. Не от боли. От… зависимости. — Скажи, кто ты без меня. — Никто. — Скажи, зачем ты живёшь. — Чтобы… служить тебе. — Громче. — ЧТОБЫ СЛУЖИТЬ ТЕБЕ. Она кивнула, довольная. Сняла пояс. Положила его ей в зубы — не как кляп, а как символ. Чтобы держала. Чтобы не роняла. Пока её снова на колени ставили, чтобы трясли за волосы, чтобы гладили между ног и шептали: — А ведь ты когда-то притворялась гордой. Сильной. А теперь ты просто овечка, созданная, чтобы дрожать при моём приближении. Моя вещь. Моя сладкая, слабая, идеальная вещь. Игрушка вошла снова — большая, с анальной насадкой, двойное проникновение. Она вскрикнула, зажмурилась, заплакала — но тело приняло всё. Приняло потому, что так должно. — Это не секс, малыш. Это обряд. Я тебя ламаю, чтобы потом собрать заново. Чтоб ты смотрела только на меня. Жила только мной. Оргазм пришёл молнией. Без предупреждения. Так глубоко, что она потеряла сознание на секунду. Тело тряслось. А голос над ней шептал: — Умничка моя. Больше ты никому не нужна. Но мне — ты всё. Глава 12 Утро пришло без предупреждения. Свет стекал с окна, мягкий, пыльный, но Элизабет не проснулась от него. Её разбудил поцелуй — медленный, с привкусом сигарет и власти. Сначала в висок, потом — в шею, в ключицу, и ниже — к фиолетовому синяку, что остался от зубов. Там, где Сенди оставила метку. — Просыпайся, барби, — голос был хриплым, но не ласковым. Таким голосом будят не любимых, а принадлежащих. Эли открыла глаза. Голова — тяжёлая. В теле — ломота, сладкая, влажная. Ноги были раздвинуты даже во сне. Инстинкт подчинения — вшит в позвоночник. — Тебе снилось, как я тебя трахаю? — спросила она, проводя пальцами по влажной от пота шее. — Или ты просто теперь всегда влажная, когда слышишь мой голос? Ответа не последовало. Только тихий вдох, когда рука снова легла между ног — не торопясь, лениво, как будто просто проверяла: "Всё ли на месте?" — Такая тёплая… и всё ещё открыта Она вытащила руку и облизала пальцы, глядя ей в глаза. Улыбнулась. Села на кровать, закурила. — Хочешь завтрак? Кивок. — Тогда поползи. Голая. На кухню. Я посмотрю, как ты это делаешь теперь. Хочу знать, сломала ли я тебя полностью или где-то внутри всё ещё осталось что-то гордое. Она встала — дрожа, медленно. Колени подогнулись, но она пошла. На четвереньках. С засосами на спине, с фиолетовыми синяками на бёдрах. Упала — встала снова. Ползла. Влажно, покорно. И с каждым движением понимала: это не игра. Это новая жизнь. На кухне она сидела у её ног, пока Сенди жарила яйца и наливала кофе. В моменте — было почти уютно. Почти по-домашнему. Только ошейник на шее и остатки смазки между ног напоминали: это не любовь. Это — зависимость. — Завтрак на полу. Из моей руки. Без вилки, без стола. Если будешь хорошо себя вести — дам попить воды. Она кивнула и тихо прошептала: — Спасибо. — Умница. Ты теперь всегда будешь говорить спасибо. Даже за пощечины. Особенно — за них. Глава 13 На кухне — тишина. Только щелчки посуды. Элизабет— всё ещё на полу, прижав щеку к колену, в огромной рубашке Сенди, запах которой кружит голову сильнее кофе. Пальцы Сенди — теперь нежные. Не командующие. Не хлещущие. Гладящие, медленные, по волосам, по щеке, по плечам. Она тянется к ней, как кошка — без слов, просто чтобы быть ближе, чувствовать кожу, тепло, дыхание. — Ты хорошая. Такая послушная, — тихо, почти ласково. — Умница моя. Я горжусь тобой. И от этих слов — дрожь сильнее, чем от плети. Потому что это не игра, это признание. Похвала, которую она готова вымаливать вечность. Она заползает на колени, прячет лицо у груди, шепчет: — Я просто хочу быть рядом. Слушаться. Нравиться тебе. — И тебе это удаётся, — улыбается она и целует в голову. Сенди ведёт Эли в душ. Сама намыливает, осторожно, как будто отмывает от грехов.Каждый синяк — целует. Каждый засос — бережно трогает. Нет спешки. Ни капли жёсткости. Только любование. — Моё тело. Моя кожа. Мой запах на тебе, — тихо шепчет Сенди, прижимаясь лбом к её спине. — Я никому тебя не отдам. Не потому что ты моя игрушка. А потому что ты — моя девочка. После душа — постель. Чистая. Тёплая. Белые простыни. Она заворачивает её в одеяло, кладёт голову к себе на грудь, гладит по спине до тех пор, пока та не начинает засыпать. Но перед тем — нежный шёпот: — Если когда-нибудь станет тяжело, просто прижмись ко мне. Я умею быть не только строгой. Я умею быть мягкой. Для тебя — всё, что угодно. — Ты меня сломала… — шепчет Эли, зарываясь носом в шею. — Нет, — улыбается она, — я тебя раскрыла. ФИНАЛ Три года они жили как неразлей вода, три года.. если бы не вспыльчивость Сенди и не перебор алкоголя Элизабет в клубе. Три года. Три гребаных, невероятных года. Полных секса, истерик, безумия, слёз на полу, объятий в ванной, кофе в шесть утра с поцелуями на заплаканных глазах. Полных Элизабет, полной Сенди. Целый мир, где не было никого, кроме них. А потом — одна ночь. Один клуб. Один поцелуй с каким-то мужиком. Эли даже не помнила его имя. Не помнила, как. Почему. Только этот пронзительный взгляд Сенди. И кулак в стену. А потом — по лицу. — Шлюха. Тварь. Я тебя сделала, а ты себя разбазарила, как копейку! Элизабет плакала. Громко. Без звука. Как девочка. Как зверёныш в ловушке. А Сенди продолжала: — Я тебя ломала, холила, кормила из своей руки, и ты пошла ебаться с первым, кто налил тебе дешёвый коктейль?! Плеть. Ремень. Крик. А потом — тишина. Руки опущены. Глаза потухшие. — Я не вернусь, Сенди. Я тебя больше боюсь, чем люблю. И она ушла. Разбив всю их реальность дверью. Прошло два месяца. Сенди писала. Плакала. Орала в подушку. Резала руку — не до смерти, а чтобы чувствовать. Она звонила. Просила. Умоляла. — Вернись. Я прощу. Я забуду. Я стану лучше. Без тебя я не живу. Элизабет не отвечала. Она просто… не могла. Слишком страшно. Слишком больно. Она думала: пусть пройдёт немного… потом, может, поговорим. Потом — может быть… вернусь. Но "потом" не наступило. Спустя 72 дня. Теплый дождь. Розы в руке. Элизабет стоит перед дверью. Всё ещё не дышит. На ней то самое пальто, в котором она когда-то сбежала. Губы дрожат. Сердце колотится. Она стучит. Раз. Два. Тишина. Снова. — Сенди… я пришла… Шёпот. Дверь открыл сосед. — Ты… Элизабет? — Да… А Сенди?.. Она дома? Он смотрит на неё так, как никто не должен смотреть. — Ты не знала?.. Она умерла. Неделю назад. Повесилась. В спальне. Записка была… — "Я не смогла без неё. Простите." Мир перестал быть миром. Половина её души — вырвана, испачкана, унесена в чёрный полиэтилен. Элизабет стояла посреди улицы, с розами, которые упали из рук. Слёзы не шли. Только судороги. И крик. Животный. Хриплый. Не как у человека. Как у зверя, которому вырвали сердце. Она ворвалась в комнату. Легла на кровать. Там, где они спали. Обняла подушку, всё ещё пахнущую ею. Зарыдала. До крика. До рвоты. До истерики. — Прости… прости… я просто хотела, чтобы ты поняла, как мне больно… я же всё равно тебя только… тебя… я же вернулась… Но Сенди уже не слышала. Теперь Элизабет осталась одна. С этим "вернулась". Слишком поздно. ЭПИЛОГ Прошёл год. Ни с кем она не была. Ни разу. Даже не касалась. Всё, что раньше возбуждало, теперь вызывало отвращение — потому что руки были не её. Губы — не Сенди. Голос — не хриплый, не резкий, не любимый. Элизабет сняла маленькую квартиру. Белые стены. Минимум мебели. Всё — стерильно. Как будто хотела вычистить из себя всё, что было. Но в углу — полка. На ней — фотография Сенди. Та, где она улыбается. Чёрно-белая. Распечатана на старом принтере. Рядом — свеча. Она не гаснет. Никогда. Каждую неделю — розы. Чётко. Как ритуал. Бело-красные. Те самые. И каждый месяц — поездка. На кладбище. На то же место, тот же день, та же погода. Письмо. Открытое. Без конверта. Оставленное под гранитом. И каждый раз — новые слова, но с одним концом: "Ты умерла, потому что я не осталась. А я живу, потому что ты умерла. Так будет честно. Так будет… больно." Она улыбается сквозь слёзы. И вспоминает. Как Сенди варила кофе и всегда пересаливала тосты, но никогда не признавала ошибку. — Это особый вкус, дурында, — говорила она, — дегустация боли с утра. Как они курили на подоконнике в одной рубашке на двоих. Элизабет тогда замерзала, а Сенди укутывала её своими руками, говоря: — Если ты сдохнешь, мне некого будет мучить. Так что, грейся. Как она мыла ей волосы в ванне и говорила: “Ты не понимаешь, но я влюбляюсь в тебя каждый раз, когда ты просто спишь" Как однажды в дождь она вывела Элизабет на улицу, босую, и шептала на ухо: — Ты слышишь, как всё это для нас? Гром. Небо. Я бы толкнула тебя прямо в лужу, но ты будешь ныть, что волосы мокрые. Как она плакала, впервые за всё время, когда Элизабет переболела с температурой 39. — Я не умею… заботиться, — дрожала она, укрывая её одеялом. Эли плачет. Реально. По-настоящему. Колени слабеют. Грудь сдавливает. — Почему ты не подождала, Сенди? Я же шла. Я же… вернулась. Хотела всё сказать. Всё. Что даже твоя грубость была домом. Что даже после пощёчин ты гладила синяки пальцами и говорила “ты такая красивая, когда моя”. Что я бы приняла всё — снова. До последней капли. Пауза. Только ветер. И запах весны. Который так бесит, когда её больше нет. — Знаешь, в тот день… когда я решилась прийти, я несла розы и письмо. А знаешь, что в письме? Она разворачивает тонкий, влажный от слёз лист. Читает вслух: “Ты всё ещё моя. Я всё ещё хочу твою ладонь на своей щеке, даже если ты снова ударишь. Я всё ещё помню твой голос, когда ты впервые сказала ‘моя девочка’. Я не прощу себя, но если ты позволишь — я буду рядом. Молчать. Быть. Ты мне боль, но я с ней дышу. Вернись. Пожалуйста.” Голос срывается. — А теперь… я твоя навсегда. Потому что других для меня нет. Один раз она уснула прямо у могилы. Под утро проснулась в холодной росе, с синяками от земли на ногах и письмом, которое ветром прижало к надгробию. Она улыбнулась сквозь слёзы: — Даже земля меня держит у тебя, да? Через три года Элизабет всё ещё жила. Но всё внутри умерло. И только на могиле Сенди, когда шептала "прости", "я люблю", "я твоя", — в эти минуты… она чувствовала себя живой. Потому что это был единственный способ быть с ней. Даже если та — уже в земле.