Замри

      Почему я? Потому что Рус весь извелся в волнении за своего Роднульку, а заодно измотал и меня? Потому что: «Диман, ты же умеешь с ним разговаривать. Ну, сгоняй, братан. Затрётесь, как обычно, и глядишь, он тебе всё выложит»? А, и ещё забыл: «Давай по рабочей схеме: хороший брат — плохой брат. Хороший уже занят — я его в берлогу отвёз. А тебе сам бог велел разрушить его аскетство».       Ну, конечно. Только знал бы Рус, что я последний человек, который должен приближаться к его младшему брату — сам бы мне яйца оторвал, пусть тот тому и не родной. — Да ползи уже, — цежу себе под нос, но адресую укурку на мэрсе, пытающемуся втиснуться передо мной на повороте.       Под колесами наконец тихий шелест пока не раздолбанного асфальта. Минут через двадцать на трассе рассасывается пробка фур. Выкручиваю громкость, и динамики выдают тяжелые гитарные рифы, под которые так и тянет утопить педаль газа в пол.       Ещё бы забыть об узле в груди, стягивающем с каждым километром все сильнее и так не самые здоровые органы. Тогда можно было бы насладиться поездкой загород.       Берлогу мы любили всей честной компанией. Ей же и приводили в порядок разваливающийся деревенский дом, который примечательно расположился на берегу небольшого озера. Теперь он выглядит крохой цивильности в тумане зелени. Зато в своё время вымершая деревня произвела на меня неизгладимое впечатление. — Вот это наследство! — почти отбил мне плечо Рус, выводя из транса.       Да уж, не такого я ожидал увидеть, едва покинув стены приюта. Но не расстроился, батьковская однушка на окраине меня более чем устроила. А через пару лет Рус подбил восстановить жилище. Потом остальные наши впряглись — кто чем мог, как говорится. И вот уже который год мы собираемся на шашлыки-рыбалки-ДР-НГ и любой сабантуй в основном там.       Неожиданно берлога оказалась идеальным местом для ретрита. Нет-нет да кто-нибудь из наших прятался там от суеты на день-другой. Я не против — дом давно стал общим.       Но Родион в нем заперся впервые и надолго. Его нет уже неделю, и никто не знает, что случилось. Даже я с Русом, которые с ним ближе всех. Хотя я?..       Рус давно пытался знакомить меня со своей «семейкой», как он до сих пор с особой нежностью называет людей, забравших его из приюта. А я старался не портить кислой миной его счастье. Поэтому Родиона видел от силы раза три.       Пока года полтора назад Рус ни привел его с собой в нашу душевную компанию. И никто не заметил, когда забористый пацан, который за словом в карман не полезет, влился как родной. Мы его так и прозвали. — Родной! Ты че как не родной? — ляпнул я, хлопнув по спине мнущегося Родиона в одну из первых совместных тусовок.       Так и припечатал ему кликуху. А тот и рад. Родион ненавидит свое имя, ещё больше — производные от него. Тогда я не подозревал, что подвисну на нём надолго, и уже обеспечил себе беспалевный предлог называть его «родной».       Впервые я залип на его руки. В тот момент проснулась моя маньячная натура. Родион всего лишь перебирал струны на отнятой у меня гитаре. А я перебирал взглядом строение его кисти. Не помню, что было следующим. Щиколотки? Ключицы? Бедра? Да плевать, сейчас я знаю каждый сантиметр его кожи, и перелив мышц под ней. Ну, почти. Я могу рисовать его с закрытыми глазами.       А лучше на нем.       Кожаная оплетка руля скрипит под пальцами, вырывая из мыслей. Меняю руку, чтобы размять затекшие суставы. Но быстро передумываю. Локоть левой стреляет с утра — к дождю. Трасса сменяется проселочной дорогой. И вот уже все обозримое пространство поглощает летняя зелень.       Даже в переплетенье веток я вижу чужие линии, углы и изгибы.       Желание накатить на идеальную кожу Родиона татуху поначалу было нестерпимым. Пока я не понял, что не смогу этого сделать, хотя тот очень просил крылья на спине. Банальщина.       Родион весь — сплошная гармония до нереальной пиздецовости. И никак иначе. Когда он успел так органично что-то подменить во мне собой? Стал моим началом и концом? Я мечтаю однажды найти идеальный рисунок для него. Это мой недостижимый эндшпиль.       Точнее мечтал, пока ни врезался в осознание, что интерес, как-то не умещающийся в рамках его тела в качестве полотна, вряд ли профессиональный. Какую же лютую дичь я творил! Но мне все прощалось. Как же, художник — мать его — телефон, которого забит фотками мимолетных картин и эскизов, где вместо холста теплая кожа. Мог бы уже переделать тату-салон под боди-арт. И ведь ничего не понимал, придурок!       Родной-родной, что же ты не отбрил мой нездоровый интерес? А как разобрать, что нездоровый? В переплетенье острых шуток на грани, душевных разговоров на дымном балконе, молчания, объеденного мелодией гитары… этого не видно.       Почему разруливать проблемы Родиона отправился я?.. Хах. Потому что до трясучки извелся незнанием, что с ним случилось. Потому что до белых пятен перед глазами боюсь, что косяк здесь я. Потому что до аритмии соскучился за полтора месяца без него.       И агонию «без него» устроил себе тоже я. Решил завязать. Завязать с Родионом. После химической стерильности больничной палаты. После зыбкого недоумения, даже тогда отражавшегося в зелёных глазах. После подробностей, которые услышал в ответ на самый дебильный вопрос: — Родной, как же ты так?       Начало оказалось простым: ночь, парк, четверо отморозков. Недолгая словесная пикировка. Толчок в плечо. Разбитый нос одного из придурков. Но расклад был ясен. Новый телефон, который так неудачно светанул Родион, естественно, отжали. Только продолжения я не ожидал.       Родион неудачно свалился, запутавшись в каком-то мусоре. Им оказался кусок колючей проволоки. А нелюдям вдруг показалось это забавным. И её обмотали вокруг ноги Родиона посильнее. Сами же разодрались металлическими шипами, но затянули потуже, чтоб наверняка.       Я слушал, леденея, и стёсывал в крошку зубы. Пока что-то ни перемкнуло. Легко и незаметно. Словно огонёк свечи потух. Никто и не обратил внимания на зазмеившийся дым.       Наверное, нельзя вытравить улицу из человека.       Мразей я нашёл.       А заодно понял, что мозги закоротило не от того, что тронули моего друга. Даже не из-за звериной жестокости. А от тупого бессилия, когда видел, как расцветает страх в человеке, родном человеке.       Ощущение родства. Я его не знаю. Не знал. Совсем не то, что с Русом. Резкое осознание спалило нейронную проводку. Я не понял, как проскочил все предупреждающие знаки: интерес, притяжение, влюбленность, любовь… Просто улетел на двухстах двадцати в отбойник.       И очнулся. Я не смогу быть с ним рядом так, как хочу, никогда.       За Родионом бегает приличная толпа поклонниц из универа, раззадоренных его фотосессией в журнале, не подозревая, как он от неё отплёвывался после. Кто-то даже пытается обогнать соперниц на лексусе. Сам видел, как его подвозила одна.       Но меня волнует не соперничество, и даже не Рус — будущий палач моих яиц. Я не смогу быть с Родионом по самой дурацкой причине — мы по разные стороны баррикад. А смущать его разум и ориентацию? Не хочу.       Последний поворот, стук веток о стекло. Впереди уже виднеется гофрированный забор и красная крыша. А я так и не определился: поддаваться панике разбегающихся мыслей или жажде увидеть его глаза? Одно воспоминание осыпает хребет мурашками. Этот вечный прищур ещё: кажется, что его обладатель знает о тебе всё и немножечко больше. Прошивает на раз.       А моей душонке есть от чего метаться. После того как Родион восстановился, началось моё «завязать». Хоть какое-то расстояние между нами стало необходимым, как воздух. И я сдал назад, планомерно уменьшая количество наших пересечений. Почти незаметно. Почти плавно. Но я не подозревал о сверхсложности задачи.       Каждая не случившаяся встреча методично выламывала ребра изнутри. Случившаяся — поливала кислотой открытую рану. И так по кругу. К моменту дня рождения Родиона в прошлом месяце я натурально сходил с ума, загнав себя в тупик.       Разговоров о предстоящей тусовке, открывающей летний сезон, было немеряно задолго «до». Родион открыто предвкушал и строил планы. Поначалу я вместе с ним. Рус говорил, что в этом году на фоне всего Родион его особенно ждал. Это должно было быть важным радостным событием, на которое я не мог не прийти. Отказы не предполагались.       Уже собравшись, я стоял в полутьме прихожей, наяву представляя, что вижу его, дышу им, впитываю… И ничего не предпринимаю.       Я просто… не приехал.       Наверное, если до это Родион как-то оправдывал мои закидоны, то после перестал. Он сам прекратил выходить на связь. Перемена разительная. Я пытался её принять из последних сил. Ни этого ли добивался? Но продолжал крутить в голове, что незаслуженно обидел, причинил боль. Всё надо было сделать иначе.       Рус не просто так затащил Родиона к нам. Тот никогда не знал недостатка в приятелях и разношерстных компаниях. Я видел этот бесконечный список чатов и групп в телеге. Как и то, как Родион сначала недоверчиво, а затем с трепетом проникался общением с нами и со мной. Да, на близких друзей ему совсем не фартило. Похоже, не повезло и сейчас.       Поэтому я уже несколько минут никак не могу заглушить мотор и выйти из машины. Даже если не я виноват в его затворничестве, то чтобы выяснить причину придётся сначала объясниться. Иначе он ничего мне расскажет.       Да, я самый неподходящий человек, кто должен был сюда ехать. Но я устал переживать в стороне за него, и… «без него».       Хватит. Резко дёргаю дверную ручку, но снова откидываюсь. На пассажирском сиденье сигналит красным бархатный футляр. Решаю забрать содержимое и наконец выхожу.       Не давая себе времени на сомнения, влетаю в открытые ворота. Нет смысла загонять тачку — боюсь, я здесь ненадолго. Дом встречает тишиной и прохладой. В старой части обычно никто не обитает — прохожу мимо антуражной печки в пристрой.       Просторная гостиная радушно демонстрирует следы присутствия Родиона. На большом обеденном столе ноутбук в живописном окружении разномастных кружек, девайсов и зарядников. Из открытой настежь двери на веранду веет летним зноем. Откидываю занавеску. На плетеном стуле кислотным пятном маячит футболка. Небрежно скинутые вещи венчает полотенце. Значит, на озере.       Ступени от веранды ведут прямиком на мостки. Хотя давно надо бы перестать так называть просторную деревянную площадку, наращивая которую пришлось когда-то поизгаляться.       Под моими шагами поскрипывают ступеньки. Но я и не таюсь. Шум мотора в этой глуши, что громовой раскат, захочешь — не пропустишь. А небо и впрямь затягивается тучами — всё же дождю быть.       Я вижу его ещё издалека в тонких просветах между ивовых ветвей, спадающих на ступени. Он сидит на самом краю, опустив ноги в воду, и опирается на отставленные назад руки. Непривычно склоненная голова, отросшие волосы от влаги вьются. Набираю полные легкие душного воздуха — как же я скучал…       За то время, что мы не виделись, он неуловимо изменился, но вшторивает от него, как и прежде. Мозги неизбежно плывут, пока прикипаю взглядом к развороту плеч, облюбованных солнцем. В моё отсутствие незримый соперник заклеймил тёплой лаской нежную кожу. Ровный загар сгущается в тенях рисунка мышц. Линии более глубокие, тягучие, осязаемые… Чувствую, как покалывает ладони от одной фантазии прикосновения.       Кажется, весь летний жар собирается в паху. Ширинка брюк давит на стояк. Тому ровно на ошмётки сердца, опадающие в битве чёрной тоски, нечистой совести и затеплившейся радости. Несправедливый рассинхрон — не последний пункт в коротком списке причин, толкнувших срочно искать расстояния.       Опускаю взгляд. Длины рубашки хватает прикрыть желание — хорошо, отступать уже поздно.       Едва обманутый каким-то детским воодушевлением набираюсь смелости отодвинуть ветки и шагнуть на площадку. Взгляд цепляет цепочка впадинок на позвонках. Уводит за собой ниже. Обрамляется ямочками на пояснице и перетекает в тень, шёлковой лентой скользнувшей между…       Спотыкаюсь о ветки. «Какого?..» — чуть не вырывается ошеломленное.       Белизна ягодиц. Почти робкая, почти вызывающая. Подчёркнутая горизонталью округлость… Обескураживает. И вновь волнует.       Этого я ещё не видел.       Зажмуриваюсь до цветных пятен, только чтобы вновь открыть глаза и впитать в себя враз силуэт, эмоцию, жар… Родиона. Объять всего и целиком.       Улавливаю легкое натяжение мышц. Родион лениво поворачивает голову. А я наконец вижу его глаза. Цепкий прищур захлопывает ловушку и опрокидывает на тенистое зелёное дно. — Оо. — коротко тянет Родион, пока я пытаюсь ровно дышать, и продолжает без огонька. — А пижонов на этот праздник жизни не звали.       «Пижон», да? Ностальгия. Родион стебал меня так по первости, выпадая от выбивающегося из тусовки прикида: брюки, рубашки. Подобное казалось ему неуместным щегольством. — Неужели я забыл поставить табличку: «Пижонам вход воспрещён»? Не видел там, на въезде?       Слабовато. Можно запросто отбить, скатываясь в обоюдные подъебы. Но напряжения в устремленном на меня взгляде хватает, чтобы не обманываться. — Нет? Так ты вернись — ознакомься. Ну?       Пара шагов вперёд дается через силу. Будто сокращая расстояние, я пытаюсь спрессовать материю между нами.       Родион вдруг усмехается чему-то и отворачивается.       Тишина оглушает похлеще увесистой пощёчины. Полнится, ширится, пока не натягивается дребезжащей струной.       Но я не могу оторваться от фигуры передо мной. Как и не получается подобрать адекватных слов. Только и уйти не в силах. Сжимаю в карманах кулаки, в левую ладонь врезаются звенья просроченного подарка. Неожиданно и неприятно, как и лопнувшая следом тишина. — Ты больше не смотришь на меня.       Склоняю голову в немом вопросе: «Что?».       Родион поднимает одну ногу из воды, сгибает в колене и опирается пяткой о деревянный настил. Простое движение, но меня завораживает. По основанию бедра сотворяется эластичная складка, скрывающаяся в паху. Родион бережно обнимает голень, в противовес отрывисто кивая на неё. — Из-за этого?       А я не понимаю вопроса. Из-за чего? Что?       С кончиков его пальцев стекает вода — вот что я воспроизвёл бы на его коже, будь столь талантлив. Прозрачный узор обнимает щиколотку, затягивает напряженную икру. Сквозь его плетенье проступают побледневшие звёздочки шрамов…       Догадка уводит землю из-под ног. — Посмотри на меня, — кажется, в моём резком, хриплом выдохе нет голоса.       Родион медлит, но наклоняет голову в полуобороте, одаривая взглядом из-под ресниц, который я не собираюсь отпускать. — Замри.       Он вздергивает в удивлении бровь, но великодушно не двигается.       Внутри тянет от удовлетворения, что даже сейчас Родион подыгрывает нашему приколу на двоих. С вынесенными вдохновением мозгами я просил его не шевелиться — он недоумевал, смеялся, но всегда замирал. Никто из наших уже не удивлялся, заставая эту сценку. Я извел все имеющиеся гелевые ручки, пока не перешёл на что-то поинтереснее. А Родион всегда после ещё пару дней щеголял рисунками на коже.       Хватаясь за верхнюю пуговицу на рубашке, я гадаю: неужели он до сих пор не знает? Думает, что я отдалился от него из-за его шрамов?       Хотя, если вспомнить мои загоны, то, может, и не странно. Я помогал чем мог, пока он восстанавливался, попутно хороня свой непомерный интерес. А потом, получается, пропал.       Третья пуговица никак не поддаётся отчего-то неуклюжим пальцам. Да к чертям! Стягиваю через голову рубашку, скидывая под ноги. Родной, ты смотришь?       О, да. Нахмуренные брови теряют настороженность и медленно приподнимаются. Глаза округляются от неожиданности и удивления. Или от брезгливости?       Его взгляд начинает блуждать, вероятно, выхватывая всё сразу и по отдельности. Я представляю, что он видит.       Шрамы.       Стёсанный белёсый кусок выглядывает из-под пояса на боку; будто насильно стянутый с рёбер лоскут кожи собирается выпуклой полоской ближе к середине груди; несколько полос перечёркивают плечо; остальные на руке прячутся под забитым рукавом. Те, что на ноге не видно, но этого должно быть достаточно.       Мне все не верится, что Родион не знал. Но тут он находит вишенку на торте, приоткрывая рот. На груди слева нет соска. Говорят — срезало, никто не искал в металлическо-стекольной каше из грузовика и легковушки такую незначительную деталь. А жаловаться — грех, ведь повезло — могло сердце пробить.       Похоже, наша компания оказалась сверх эмпатичной: тогда дружно посочувствовали, позубоскалили и забыли, чтобы лишний раз не напоминать. Я ответил взаимностью — без надобности не оголялся. Комплексов так и не заимел, но зачем быть невольным источником дискомфорта? И вот, уже привык.       Но за моим откровением Родион явно пропускает один немаловажный нюанс. Рубашка больше не прикрывает пах. А член несмотря ни на что топорщит ширинку.       Я задумываюсь лишь на секунду. В следующую — щёлкаю пряжкой ремня. Сминая задники, разуваюсь. Родион следит за моими руками остекленевшим взглядом и, кажется, не дышит. Но точно пока не осмысливает действо.       Не торопясь стаскиваю брюки вместе с бельем и выпрямляюсь.       Наше «замри» не запрещает говорить. Да и игры уже кончились. Только Родион молчит. А я и так уже всё «сказал».       Он неприлично долго таращится на прилипшую к животу головку. После чего поднимает растерянный взгляд, чтобы тут же резко отвернуться.       Разговор оказался коротким.       И не грянул гром, не ударила молния, не разверзлась земля.       Зыбкий вакуум, в котором я оказался, едва заметив Родиона, постепенно размывается. Нагнетающие духоту тучи скоро поглотят и солнце. Далёкий край неба угрожает надвигающейся чернотой. Окружающая зелень полнится своей жизнью: щёлкает, стрекочет, шуршит.       Не хочется отсчитывать секунды до тех пор, когда Родион придет в себя достаточно, чтобы сбежать или разразиться чем-нибудь: вопросами, матами?       Лучше уж с разбегу сигануть в озеро. Но останавливают ноющие на погоду кости. Поэтому подхожу к краю и плавно опускаюсь в воду. Прохлада остужает жар в теле, размывает напряжение. На втором гребке понимаю, что подарок так и остался в кулаке. В пустой голове мелькает мысль разжать пальцы. Пусть канет на дно.       Но не решаюсь. Тупо закидываю в рот. Метал царапает эмаль зубов. Похрен. И так рискую подавиться и утопнуть.       Доплываю почти до середины. Оборачиваюсь, чтобы увидеть одинокие мостки.       Родион никуда не ушел. Он сидит в той же позе, опустив ноги в воду. И точно смотрит на меня. Почему?       Что ж. Возвращаюсь я намного медленнее.       Чем ближе подплываю, тем больше сомневаюсь в целостности рассудка. Можно уже нащупать дно. Но я встаю только подле колен Родиона. Слуха касается его поверхностное дыхание. Хотя это мне полагается задыхаться и не от неожиданного заплыва, а от открывающейся картины.       Дотрагиваюсь до загорелого бедра. Родион вздрагивает.       Веду пальцами выше, до границы загара. На коже остаются влажные дорожки, собираясь в капли.       Медлю.       Плотно обхватываю ладонями напряженные бедра. Соскальзываю большим пальцем в беззащитный пах. В широко распахнутых глазах зелень дрожит испугом. — Родной, замри… — шепчу слова, но они испаряются нежностью, больше не спёртой клеткой рёбер.       Дотягиваюсь до солнечного сплетения. Оставляю долгий поцелуй. Надеясь, что здесь, в глубине трепещет душа.       Пробую губами кожу на мягкость. Руки сами сжимаются на улётно тонкой талии. Утыкаюсь носом куда-то в живот. И не могу надышаться родным запахом.       Отрываюсь, чтобы заглянуть в лицо. Редкий румянец оттенил скулы. Родион кусает губы и смотрит на меня, не отрываясь.       Я наклоняюсь и целую головку его бесстыдно вздыбленного члена. Родион шумно втягивает воздух носом, когда я обвожу языком уздечку. Обхватываю губами неожиданное признание.       Не вовремя о себе напоминает метал за щекой. Подцепляю языком цепочку и позволяю ей скользнуть по влажной плоти. Она скатывается к основанию. Я готов кончить от одного вида грубого металла на тонкой розовой коже. — Что?.. — Родион дёргается и вглядывается в украшение, обрамляющее его стояк. — Посмотри.       Он неловко стягивает цепочку и подвешивает на пальцах. — Браслет?.. А как же «банальщина»? — спрашивает он, удивляясь паре подвесок в форме крыльев. — Я хотел подарить хотя бы такие. — И как прикажешь его теперь носить? — посмеивается Родион, сдерживаясь, но всё равно опрокидывается в хохот. — Он же… на моём… Член с крылышками! — чуть не давится он.       А я целую внутреннюю сторону бедра сквозь собственную улыбку, наслаждаясь заливистым смехом. Кажется, я не слышал его с самой зимы. Искренний, ничем не омраченный. В него вплетается перезвон платиновых крыльев на намотанной на пальцы цепочке.       Родион успокаивается, когда я дохожу до колена. Приподнимаю, чтобы добраться до спрятавшейся звездочки под ним. Возвращаюсь тем же путем к паху.       Гулко сглатываю. Обхватываю налитый член. И, не размениваясь, насаживаюсь. — Ха-х… Дим-аа…       Родион задыхается надо мной. Не останавливаясь, пропускаю ладони под дрожащие бедра. Родион откидывается, заводя ноги мне на плечи.       Какой же он… невероятный до сумасшествия. Мой. Родной.       Глушу вырвавшийся стон, заглатывая глубже. В плечо больно упирается пятка, отстраняя. Но, вздохнув, я льну обратно. Успеваю поймать и сдавить головку губами. Вновь насадиться. Прежде чем на языке становится солоно.       В голове шумит. Не замечаю, когда Родион освободил меня из захвата собственных ног. Разглядываю его ошеломленное лицо, пытаясь считать эмоции, плещущиеся в густой зелени глаз. Самонадеянно вижу отражение своих.       С языка неожиданно срывается: — Прости меня.       Родион резко выдыхает. Подаётся вперёд. Крепкая хватка на затылке больно оттягивает волосы. Сухие губы сминают мои. — Мм-м… — мой надрывный стон тонет в поцелуе.       Родион несдержанно толкается языком в рот. Вылизывает небрежно, остро, отрывисто… А я откровенно плыву, цепляясь за идеальную спину.       Родион останавливается, пытаясь отдышаться, и хрипит мне в губы: — Мы ведь… теперь вместе? — Я не отпущу тебя до самого конца.       В подтверждение словам я стаскиваю Родиона с его насеста в воду, наплевав на стреляющую боль в локте. Сжимаю родного человека до хруста костей.       И в эту секунду понимаю, как же я до одури боялся быть без него. — Пижонистый идиот, — сдавленно ворчит в объятьях весь мокрый Родион, покрывшийся мурашками от прохладной воды.       А потом вдруг отмирает и противится моему захвату. Подтягивается выше, опираясь на мои плечи, и, ничуть не смутившись, с силой стискивает меня ногами.       Когда я вспоминаю, что надо дышать, Родион уже заглядывает в глаза. Меня тут же ведёт. Взгляд теряет фокус, и я осоловело пялюсь на бесовской хоровод зелёных огней в обрамлении лукавого прищура…       Кожа сладко зудит в ответ на прикосновения. Щека. Шея. Ключицы. Пальцы кружа чуть дольше задерживаются на пустоте вместо соска. Не спеша опускаются по поджавшемуся животу. Невесомо дотрагиваются до твёрдой плоти.       Меня накрывают сомнения, что я способен удержаться на своих двоих. Поворачиваюсь и упираюсь спиной в мостки.       Следом стояк оказывается в бережном захвате. Я прощаюсь с ровным дыханием. Родион играется: легкими касаниями исследует ствол, кружит по чувствительной головке.       Но бесовские огни незаметно тают и растворяются в зелени… Будто вспугнутые. Я туплю недолго. — Родной, — зову шепотом.       И обхватываю собственный член вместе с его пальцами. Сжимаю сильнее. Родион дышит загнаннее меня. Смотрит сверху-вниз так, словно ничто не способно его оторвать от этого.       А я сейчас свихнусь. Рывком толкаюсь в кулак. Дергаю навстречу наши переплетенные пальцы. Родион вздрагивает. А я впитываю эту дрожь кожей. На мгновенье залипаю. Его выражение лица такое… Будто кончит сейчас он, а не я.       Меня выщёлкивает из реальности. — Ещё, — прошу, толкаясь вновь.       Только его сжимающие пальцы. Только его прошивающий взгляд. Только…       Электрический разряд прокатывается от затылка до пят. Я не разбираю чей это стон: мой или его. Под зажмуренными веками бело.       Пустота в яйцах транслирует себя же в мыслях. Единственное помню, что объятья отчего-то разжимать нельзя.       Мир напоминает о себе разрозненными штрихами. Плеск воды. Обволакивающее тепло. Тяжелое дыхание, докатывающееся до губ. Ощущение пристального взгляда. Я открываю глаза.       Мой родной.       Взгляд шальной, как и его слова: — Я… Ещё хочу.       Притискиваю его ближе. Чувствую: да, хочет. Улыбка растягивает губы. Мне сейчас так на всё плевать, кроме его «хочу», чем бы оно ни было. — Да, обязательно. Было офигенно…       Родион моргает. Вокруг глаз воцаряется этот его прищур. Окидывает недоверчиво взглядом, приподняв бровь. Скептически хмыкает — не верит, недоволен.       Не переставая улыбаться, лениво глажу его по спине, пересчитываю позвонки, открыто млею в его эмоциях. Он наконец вздыхает, сдаваясь. Обнимает за плечи и утыкается носом за ухо. — Домой? — Угу, — щекотно выдыхает он.       И никто из нас так и не шевелится.       Надо бы выходить из воды.       Но мне так сложно разжать объятья.       Я постою ещё.       В этом озере.       Кажется, в нём и не вода вовсе, и это позабытая тихая радость плещется о грудь.       Ещё немного.       Подержу этот миг ещё немного, сберегая в руках теплое родное дыхание.       Капля разбивается о загорелые плечи. Потом ещё одна. И ещё. Я чувствую их и на своих.       Родион поднимает голову и снова утыкается мне в шею.       Слизываю холодную каплю с его теплой кожи. Родион глубоко вздыхает и расслабленно выдыхает в моих руках.       Я поднимаю взгляд на небо. Там, в недосягаемой вышине грузно клубятся тучи. Тёмные, неудержимые, неотвратимые. И мне не страшно. Меня заполняет трепет и восторг.       Я давно не верю во что-либо. Но, наблюдая за красотой этой монументальной силы, внутри рождается иррациональное стремление.       Я клянусь.       Всем вымершим богам.       «Я не отпущу тебя до самого конца», — едва шевелю губами. — «Да разрази меня гром.»       С далёкого края чернеющих на горизонте туч доносится громовой раскат. Я вздыхаю полной грудью и прячу счастливо-безумную улыбку на родном виске — принято. — Пойдем домой, родной.