100 и 1 способ оскорбить Александра Пушкина

Долгие зимние ночи были любимыми для Бенкендорфа. Можно было без зазрения совести зарываться в свои бумаги, а, если что, отвечать, что не заметил, как пришла ночь. Темнеет-то рано. Вот и сейчас шеф жандармов сидел в своем кабинете, в полумраке, склонившись над пушкинскими черновиками, проверял. Что на этот раз выкинул этот гений? Однако спокойствие его вскоре было нарушено. За дверью послышался грохот... Игнорировать который не вышло, так как повторился он неоднократно. Может, раза три. Но стоило Бенкендорфу поднять глаза на дверь... как беда сама показалась в дверном проеме. Пушкин смотрелся экстравагантно. В каком-то странном... на турецкий манер мужском платье. С огромной дамской шляпой на голове, вуаль от которой волочилась по полу... А на ногах были... лыжи. Бенкендорф проморгался... Нет, действительно лыжи. На одной ноге сломанные до середины. *Какой театр обнес этот оболдуй?* — пока что было самым главным вопросом. Ну что же... Зато теперь было известно, откуда грохот. В такой-то обуви тяжеловато вписаться в дверной проем... Особенно когда ты Пушкин... и так свински пьян! — Пушкин? — голос позорно сипел. Бенкендорф на такую ночь точно не рассчитывал. — Я... пришел чтобы... — удивительно четко проговорил Пушкин и остановился. Ударил себя веером по голове и продолжил: — Здравствуйте! Удивительно, вот в какой момент этот идиот решил вспомнить о приличиях? — Пушкин... кто вас сюда пустил? — Никто, я сам пришел, — улыбнулся кучерявый болван и попытался сделать шаг, но, задев лыжей ковер, упал навзничь. Бенкендорф старался прикинуть, почему вдруг его выстроенные и дисциплинированные жандармы пропустили это нечто во дворец... Ах, точно, личным указом императора пускать Пушкина всегда, когда бы он ни приходил. Вот во что обернулось это желание его величества наладить общение с поэтом! А тот времени зря не терял... И, поднявшись на ноги, прошествовал в центр кабинета, лыжами задевая абсолютно все и превращая кабинет шефа жандармов в какой-то хаос! — Пушкин, подите прочь! — крикнул пришедший в себя Александр Христофорович, с жалостью глядя на разбившуюся вазу. Он встал и вышел из-за стола, останавливаясь прямо перед Пушкиным, в шаге от ступеньки. — Я пришел... Нет! Не уйду! Мне нужен ответ... по моим стихам. Сегодня! — этот недоделанный турок попытался выпрямиться и даже сделал шаг, но лыжей уперся в ту самую ступеньку и снова пал к ногам Бенкендорфа. Данное происшествие вызвало у жандарма улыбку. Не каждый день дерзкие и своенравные гении валятся перед вами на пол, пусть и по огромной пьяни. — Я с вами и разговаривать не стану... Прошу вас уйти... Пока запахом вашей пьянки не пропах весь мой кабинет! — Пушкин на полу слабо возился, пытаясь встать. — Как вы вообще дошли... в таком-то состоянии... За какие заслуги вам так везет? — не выдержав, Бенкендорф протянул ладонь кучерявому несчастью, и тот моментально ее коснулся... губами. — Пушкин, вы ошалели!? — Он одернул руку в испуге, пятясь. Пушкин снизу смотрел на него шкодливо и дерзко улыбался. Он что издевается!?— Это следует счесть за оскорбление. Ваше счастье, что я делаю вам скидку... вы не в себе! Шляпа на голове Пушкина сползла на глаза, и он, поднявшись на ощупь, хватался за все, что попадало под руку, смахивая со стола приличную стопку документов. Работа Бенкендорфа не терпела хаоса..Глядя на этот кошмар, он не выдержал. — Пошел вон! — взревел Бенкендорф, готовый выбросить этот ходячий сгусток крамолы за дверь, но тот с удивительной прытью опередил его: испугавшись такого голоса, он растворился из виду. Повернувшись в сторону..Бенкендорф нашел идиота..тот уже лез в окно! — Пушкин, стоять!! — еле-еле поймав уже почти вывалившегося поэта, он выругался по-немецки, стряхивая с себя снег и закрывая створки окна. — Вы идиот! Вы... Я запру вас в карцере! Пока не протрезвеете... Я вас сошлю! Болван! Вы баран, Пушкин... самый настоящий! - закончив с собой, Бенкендорф начал стряхивать снег с кудрявой и безмозглой головы этого пропойцы. Хотя со стороны..Это больше походило на поколачивание. Воспитательное. Но Пушкин хоть и был пьян, оскорбления считывал достаточно хорошо. — Да как вы смеете... Зло прищурившись, он рылся по карманам. Сию же секунду перед ногами Бенкендорфа упала перчатка... женская. История о том, как Пушкин проводил время, становилась все более любопытной, но мысли Александра Христофоровича были заняты совершенно не тем. Глаза Бенкендорфа расширились от подобной наглости... Этот мальчишка окончательно ополоумел? Не выдержав, Бенкендорф сократил дистанцию и схватил Пушкина за лацканы турецкого платья. — Да вы хоть представляете себе, что я с вами за эту перчатку могу сделать... — Глаза Пушкина удивленно расширились. Лицо Бенкендорфа оказалось в удивительной близости. — Я вас сошлю... Вы всю свою жизнь проведете там, где все ваши чернила будут замерзать от холода, и вокруг — бескрайняя холодная пустыня... Испуг Пушкина сменился упорством, и он оттолкнул от себя Бенкендорфа. Тот отпустил без труда, брезгливо глядя на перчатку. Страшно было представить..Куда Пушкин дел свои перчатки, что вызывать на дуэль пришлось дамской. Очень хотелось думать, что просто потерял. — Хорошо... Хорошо! — вдруг заговорил Пушкин, вновь роясь в карманах. Тут же перед носом Бенкендорфа оказался помятый черновик. — Читайте! И вы сами вызовете меня! Читайте же! В глазах молодого человека читалась решительность напополам с какой-то тоской. Бенкендорф хотел было выпроводить его за дверь, но такие эмоции интриговали. Любопытство взяло верх. Вчитываясь в строчки... он опешил. Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Сначала я молчать хотел; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имел Хоть редко, хоть в неделю раз Являться к вам, вот как сейчас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном И день и ночь до новой встречи. — Меня не интересуют ваши любовные похождения! — зло выдал Бенкендорф, С трудом представляя к чему это вообще..ему — Вы что кретин!? Оно вам!- мысль была столь шокирующей, что Бенкендорф забыл оскорбиться. — Пушкин... Вы... вы сошли с ума? — прокручивая в голове отрывок, Бенкендорф искал ответы... в пьяных глазах напротив. Но в них была только решимость... и потаенная обида. В голове всплывали эпизоды... Вот они на балу... И Пушкин вечно лезет со своими дурацкими шутками. Вот он же надоедает ему в кабинете, упражняясь в остроумии... И Бенкендорф поначалу уставал смертельно от этого кучерявого бедствия... а потом вдруг неожиданно для себя понял... что не протянет без этого ходячего апофегмата. Стоит ли говорить... кто на самом деле повлиял на нового императора... Аккуратно подогрев интерес к персоне поэта. Самому себе в этом Бенкендорф никогда не признавался... до сегодняшнего дня. — Да! Давно! И иначе как сумасшествием это не назвать! Покончим! Стреляться! — Пушкин, вы... — Ну не хотите стреляться, давайте фехтовать! Я дам вам фору! Не переживайте! — Пушкин, заткнись ты хоть на секунду, — Александр Христофорович перехватил руку отчаянного дуэлянта и потянул на себя. Пушкин, не удержав равновесие, упал и повалил за собой жандарма. Хотя... скорее, просто упав на него сверху. — Да снимите вы эти чертовы лыжи... — проговорил, поморщившись от боли в спине, Бенкендорф. Пушкин смотрел со странным благоговением... Тем более для человека, которого сослали за атеизм. Но понять граф ничего не успел... как почувствовал на своих губах чужие. От Пушкина несло алкоголем, свежестью и отчего-то дымом. Бенкендорфу отчего-то нравилось. — Извините... — пристыженно проговорил поэт, сползая с чужого тела. — Хотите чаю? — Удивленный поэт живо кивнул. — Снимите лыжи. Устало выдохнул Бенкендорф... Чувствуя, что очень скоро пожалеет об этом. Но не сейчас.