мучение и милосердие

                    это прикосновение не дарует покой — оно сквозит неприятной жалостью. до костей пробирает отвратительное чувство собственного уязвления: то, как пальцы утопают в мягких волосах, воспринимается, словно этот жест — попытка натянуть свой плащ на нагое тело изумленной куртизанки. Аластор не требует жалости, сочувствия, понимания, поскольку они лишь унижают его, скручивают чернеющие в смоге отобранных жизней руки. розоватые пальцы, сминающие каштановые завитки, будто нахально шепчут: "хорошая работа" — и лучше всего это чувствует именно Люцифер.       именно поэтому он отдергивает руку — осторожно, будто пальцы передумали раньше него самого. именно поэтому Люцифер молча встает и наощупь бредет в сторону винилового проигрывателя. в ушах остаточным воспоминанием бьется просьба: "развейте это странное молчание" — с нежелательным надрывом, печальным трезвоном оседают эти слова. дрожащими пальцами он хватает первый попавшийся картонный конверт. из него выныривает наружу, играя серебристыми бликами, стройная черная пластинка. изогнутый тонарм плавно опускается вниз, словно нож, готовый освежевать тело гнойной тишины. и когда игла скользит по кольцевым впадинам, комната разражается хохотом оркестра. лебединое озеро. Чайковский.       магическим напевом, сияющим флером сочится сольное вступление гобоя. Люцифер мечтает: быть растворенным в музыке, не дать трагичным французским рогам вступить в мелодичную симфонию. веки инстинктивно закрываются. попытки смирить собственное дыхание — довести слышимость до минимума — раздражают его. и когда блондин улавливает грубый шелест ткани позади себя, он открывает глаза и с нагнетаемым ужасом глядит куда-то вперед.       — скажите хоть что-нибудь...       с нескрываемой обидой проговаривает Аластор, позволяя своему голосу переплестись с балетной мелодией. его нервнозность на грани разорения, его злоба вспыхивает на кончике выпущенного наружу откровения, бултыхается внутри плавящим огненным шаром. Люцифер молчит — потому, что знает: скажет хоть слово — позволит ему подобраться ближе, скажет хоть слово — поднимет белый, испачканный кровью, флаг. и Аластор, сверлящий взглядом его затылок, вдруг осознает, какую игру ведет этот человек.       — осудите меня!       от грозного рокота Люцифер вздрагивает. живот сводит легкой судорогой, заставляя его тело чуть поддаться вперед. время на исходе — так шепчет внутренняя тревога, облизывающая выпирающие ребра. дрожащей рукой, медленно и методично, Люцифер вытаскивает портсигар из кармана белых брюк и вдавливает гладкую кнопку. с противным треском металлическая крышка откидывается в сторону. непослушные пальцы вытягивают сигарету, подносят к полуоткрытым губам и насильно, со второй попытки, вырывают на свободу танцующий огонек. его отрепетированные до громких оваций, почти механические, движения становятся объектом пристального наблюдения со стороны Аластора, пока блондин лишь явственно ощущает: скольжение пальцев выдает его с головой — так стучат белеющими костяшками дряблые руки умирающего человека.       — Люцифер, скажите, что я ничтожен... только скажите.       прошептав эту обреченную на молчание мольбу, Аластор заведомо понимает, что не дождется ответа. впервые ему кажется, что он получил в руки самый правдивый вариант сценария, который понятен ему до последней точки в репликах. брюнет знает, какое действие от него ждут, но колеблется. лишь осязаемая струйка иррационального страха, протянувшая к нему свои длинные когти, вынуждает его сделать шаг. за ним — другой. приблизившись вплотную к Люциферу, пододвигая дрожащие пальцы к его спине, Аластор осматривает его с головы до ног — исступленно, застеленным от душевной агонии взглядом. его учащенное дыхание падает каплями плавленного железа на округлые плечи, усыпанные камнями холодных мурашек.       и когда мелодия гневно распаляется, когда предвосхищаемым блеском проносится трагичный призрак французского рога, брюнет одним движением разворачивает молчаливого оппонента к себе — лицом, взглядом, жестом. карие глаза, чуть сощуренные, озаряются животным огнем безумия. и стоит Люциферу поднять на него взгляд, остатки былого терпения рассыпаются на тысячи осколков, что болезненным градом ниспадают куда-то вглубь грудной клетки. тлеющая сигарета ловко вплетена в пространство между указательным и средними пальцами, и когда Люцифер делает последнюю глубокую затяжку, разрывается пелена страха перед тошнотворной предсказуемостью.       с грубым отчаянием и немой мольбой Аластор обхватывает обеими руками это острое фарфоровое лицо и притягивает к себе. с жадностью хладнокровного убийцы, с маниакальностью помешанного человека он впивается в пропитанные яблочно-табачным привкусом губы, смакует каждый задушенный звук, проникает в самую суть телесного через этот несвязный поцелуй. порождение хаоса, щелчок исступления. в резких движениях он пытается вернуть утраченный контроль и желаемую власть. но Люцифер не сопротивляется: его пальцы, уронив сигарету на дощатый пол, с хрустом сминают ворот чужой рубашки. там он задыхается, протяжно и тихо мычит, не разрывая телесное переплетение, позволяет Аластору испивать его так, будто в налитых кровью губах — магический сосуд со скудными каплями эликсира жизни. он позволяет это с героическим самопожертвованием, с умерщвлением любого едкого возмущения, но не потому, что сам пылает от жажды, а потому, что не может поступить иначе.       колючая дрожь ползет по рукам, металлическим холодным кольцом опоясывает вздымающуюся грудь. Люцифер чувствует, как расщепляется его сознание. мысли, словно хвостики сияющих комет, проносятся молниеносным вихрем в голове, охваченной предательским кружением. этот поцелуй — хуже любого размышления о смерти. но он знает: если скажет хоть слово, попросив остановиться, то подарит Аластору возможность покуситься на него ещё раз — с большей легитимностью, с оправданными амбициями. и когда брюнет разрывает пелену их физического контакта, раскрасневшийся Люцифер смотрит на него с неподдельным ужасом и горьким, почти болезненным, непониманием.       — скажите, что я отвратителен, и я отступлю...       полушепотом, нежно касаясь румяных щек своими дрожащими пальцами, говорит Аластор. в дребезжании его голоса таится вера в то, что точку невозврата ещё можно обойти стороной.. пусть только скажет, пусть только вырвет наружу свой голос, который станет истинным началом его конца. внутри себя брюнет стенает и мечется: он до одури хочет, чтобы Люцифер огляделся по сторонам и увидел, сколько трупов — скрученных и смрадных — лежит перед его ногами. но его возведенная до абсолюта гордость не позволит признать... признать то, что он сам — эта красивая фарфоровая статуэтка — пылает от искреннего желания получить прикосновение. не животное, не вынужденное, а естественное, оправданное, искреннее — как плевок алмазной росы, как царапина весеннего ветра.       однако Люцифер по-прежнему непреклонен в своем молчании. вместо него будто говорят сверкающие глаза, что смотрят сквозь, вглубь, с претензией и холодной отстраненностью. он смотрит, будто через толщу воды, под которой каждый звук теряет свою громкость и виртуозную красоту, где каждое движение замедляет скорость неминуемого падения в яму гнетущей пустоты. онемевший язык, скованный цепью иллюзорного контроля, не позволяет ему вырвать наружу собственное косвенное признание — в слабости, в вожделении, в необходимости быть.. узнанным, рассекреченным, понятым. и всё-таки Люцифер не отступает: не отшатывается, не отталкивает чужие плечи дрожащими руками — лишь культивирует это звенящее напряжение, обтянувшее тело Аластора, которое повисло над ним, словно грозовое облако.       и тогда Аластор делает шаг навстречу. сокращает пылающую дистанцию между ними. в такой близости становится тесно даже дышать. и его руки, словно забывшие прежние правила и клятвы, скользят по белоснежной шее Люцифера — сначала осторожно, на пробу, почти умоляюще и отчаянно, будто в этом прикосновении таится сладкий самообман, грёзы о потерянном контроле. но затем он придает иной характер этим трепетным движениям — настойчиво пальцы ощупывают атласную кожу, с каждым касанием утверждая свое право на излом и хруст сопротивления Люцифера.       с неподдающимся желанием Аластор думает лишь о том, как проникнуть под кожу, сорвать ледяную корку моральной недоступности. разрядами тока под кончиками пальцев пульсирует дрожь чужого тела, легкий озноб физического вожделения. рваный поцелуй повторяется — уже не как жест унизительного отчаяния, а как почти победоносное вторжение. Аластор вновь врезается в полураскрытые губы, будто пытаясь вдавить в них признание, сломать молчание языком, ядовитым прикосновением, невыносимым жаром, украденным дыханием.       оглушительно воет оркестровый балаган, возносит непозволительное удовольствие до мерцания в темной пелене, простирающейся перед закрытыми глазами. это чувство удовлетворения — лишь физическое, основанное на инстинктах. оно — издевательство, грубый оклик посреди пустынной улицы. ведь разум с каждым переплетением, с каждым задушенным стоном и дрожащим томным выдохом, отчаянно всхлипывает в мольбе о капитуляции. этот поцелуй — истеричный и невольный — не кульминация их напряжения, а лишь горькая пилюля, размывающая границы реальности. и с каждой секундой, с каждым музыкальным перезвоном Люцифер чувствует, как плавятся его ступни от колющего жара, как его гнусно (и предсказуемо) предает собственное тело.       — я не животное...       с жалобным треском шепчет Аластор, отрываясь от влажных губ. кончиком носа он нежно ластится к горячей щеке, оставляя отпечаток эмоциональной ржавчины на коже Люцифера. сминая ткань белоснежной рубашки, он вынимает её из-под гнета брючного пояса, выпускает шуршащие края наружу. суетливыми пальцами проникает под тонкую материю, святотатствует, пересчитывая подушечками пальцев мраморные ребра и заставляя блондина сдержать волну нарастающих звуков, вырывающихся из него под трагичный рокот лебединого озера. Аластор скользит по его костям, как по черно-белым клавишам фортепиано — с легким нажимом — в надежде услышать любую ноту, что положит конец этому акту мучительного наваждения. молчание отравляет его сознание, вводит в пучины неосязаемой темноты и почти слепой безысходности.       под грозный вой французского рога горячие губы Аластора скользят по шее, неуверенно и дико, будто погружаясь в спутанное изучение карты нового мира. он методично подбирается к выпуклой ключице, оставляя за собой дорожку несвязных поцелуев. каждое его движение дрейфует на грани судорожного трепета, сковывающего любые мысли, заглушающего громкий голос холодного разума. впервые за этот вечер в нем тлеет противоречивость: если дотронется до Люцифера чуть настойчивее и грубее, то бесспорно сломает его, раскрошит на мелкие фарфоровые осколки, а если отступит, то даст ему право исчезнуть, оставив после себя неизгладимый след обнаженной слабости и морального унижения.       руки Люцифера, тем временем, почти бездумно блуждают по плечам и спине, пробираются к брюкам и там — к нему снисходит острое осознание. почти невесомым касанием он запускает пальцы в узкий карман, поглаживая рукоять складного ножа. глаза, поддавшиеся навету физической неги, уязвленно распахиваются и округляются. медленно, как фокусник, он вытягивает наружу холодное оружие и замирает, проглатывая шершавый ком, пылающий в горле. и когда Аластор, оставляющий язвы сбитого дыхания на его ключицах, поднимает взгляд — полный остервенелой надежды — и чуть отстраняется в сторону, Люцифер с громким щелчком обнажает выхваченное лезвие.       вспышкой прожитого мгновения проносится момент: дрожащая ладонь Аластора тянется навстречу прикосновению — метит к вычерченным скулам, к дрожащим алеющим губам, но там встречает лишь скрежет холодного металла. с истеричной точностью лезвие скользит по ладони, вырывая наружу россыпь кровавых капель. и с густым удивлением во взгляде Аластор глядит на полученную глубокую царапину: гранатовые сгустки выплескиваются наружу, с немузыкальным рвением ниспадают на пол, глухо отстукивая сбитый ритм. видя кровь, Люцифер не может отвести своего взгляда — яркая телесная жидкость, освещаемая отравленным светом луны, гипнотизирует его сознание, быстрым рывком вводит в ступор. неподдельный страх ложится кривизной губ и вздрагиванием темных бровей на его лицо, бледнеющее так, будто кровь Аластора — теперь принадлежит ему, тонкой струйкой вытекая наружу. с издевательским грохотом складной нож выскальзывает из дрожащих рук и ударяется об деревянный паркет.       — Аластор?       шепотом, как молитву, произносит Люцифер его имя, не смея оторвать взгляда от сочащейся раны. это — дело его рук, следствие его упоения, результат его морального упадка. впервые при виде крови ему не противно до тошноты, ему — глубоко печально, невыносимо страшно. и Аластор, услышавший его голос, обнаживший испуг, лишь глухо рассмеялся. тряхнув рукой, он быстрым рывком тянется навстречу, прижимает облитую кровью ладонь к его лицу и вновь — жадно, по-собственнически — душит своим требовательным поцелуем. Люцифер расплывается, мнется в его хватке, как податливая глина. механически выгибает спину, виртуозно наклоняет голову назад, непреднамеренно — стыдливо и обессилено — позволяет углубить переплетение их телесностей.       и когда губы размыкаются, с животным инстинктом глотая воздух, Люцифер обреченно закрывает глаза, пока на его лице подрагивает гримаса глубокого отчаяния: пошатнувшись, он падает на колени, тянется руками к ногам Аластора в попытке стянуть их в кольцо объятий, но встречает перед собой лишь ледяную пустоту и острую нехватку. с маниакальной жестокостью брюнет отступает назад, позволяя Люциферу припасть ладонями к пыльному паркету. тяжело дыша, тот не смеет поднять взгляд. он хочет вырвать из себя хоть какой-то звук, невнятную мольбу и сердечную просьбу, ведь правило уже нарушено, а ожидаемое наказание — оскоминой прошлого поцелуя тлеет на губах. горячий отпечаток чужой крови разъедает бледную кожу.       — осудите меня...       дрогнувшим голосом шепчет Люцифер, сжимая руки в кулаки. в ответ раздается лишь отстук удаляющихся шагов, гаснущий в препротивной трели магического гобоя, как та самая последняя нота, которую никто не может расслышать до конца, пусть и со всем неистовством пытается уличить. когда злобная тишина под треск крутящегося винила оседает в плотных стенах гостиной, блондин припадает лбом к холодному полу и обреченно закрывает глаза.