мучение и милосердие

                    первое, что делает Люцифер, когда слышит замечание Аластора, — отодвигается вправо, освобождает место и мягко стучит пальцами по нагретой банкетке. брюнет, пару минут назад державший лезвие у его шеи, находится в осязаемом ступоре, но из темноты на него строго смотрят эти голубые круглые глаза, сапфиры чужой души, порабощающие сознание. как понял он, что именно нижняя партия — слабое место в этой композиции? впрочем, насколько это важно сейчас? если реквием позволяет выговариваться обоим, нужно вызволить голос наружу.       пальцы Люцифера уже лежат на клавишах, пока Аластор отгоняет сомнение: для него странно чувствовать тепло, исходящее от плеча неподалеку, и не видеть в нем угрозы, не ждать от него ничего, кроме перезвона трагичной мелодии. пальцы будто боятся обжечься — неуверенно тянутся вперед, дрожа и сгибаясь в полете, словно вступление в музыкальный марш способно перевернуть сознание с ног на голову. так ли они ошибаются? теперь это не просто игра — это похороны, но ещё не начавшиеся; дождливая процессия, а в самом начале этой стройной вереницы блуждают страхи, чувства, претензии на что-то.. недоступное, яркое и возвышенное — то, что зенитным солнцем пылает на небосводе жизни.       выдох дрожит в тишине, подушечки пальцев чувствуют ласкающий холод клавиш. тихие аккомпанирующие аккорды срываются, тянут вниз — в ад пылающих эмоций, о которых не принято говорить: в человеке, сидящем под боком, увидеть, наконец, не своего врага или будущую жертву, а длань благословения, тянущуюся откуда-то извне. на лице Аластора перекатываются желваки, он старается не глядеть по сторонам, делая вид, что мелодия захватывает его с головой. но стоит вступить в партию Люциферу, как всё начинает усиленнее рассыпаться перед глазами.       мелодия блондина звучит сперва чарующе мягко, как слёзы радости, застывшие на нижних ресницах. в ней оттиск жалобы — на временное отсутствие, на приставленный к горлу нож и горящую на коже рану, но звучит она с примесью благодарности — за долгожданное присутствие, за прозрение и возможность невзначай касаться холодным пальцам к теплым, чужим, играющим свою отдаленную мелодию. каждый перекат звучит как тихое "спасибо", шепот печали и трезвон тоски. Люцифер не дышит в это мгновение — отдает всего себя мелодичному монологу, произрастающему из центра грудной клетки.       но звук тянет дальше — аккомпанемент нижней партии начинает бить сильнее, вгрызаясь в плоть сознания ядовитыми обвинениями. они, словно огненные стрелы, ранят сердце "первых рук", играющих основную мелодию, которая в отместку начинает звучать, как оправдание. две противоположные волны схлестываются друг с другом на звучной арене, арпеджио доставляет каждую прожитую эмоцию на пик возвышенности. и Люцифер больше не может молчать: он едко усмехается, чувствуя горечь сожаления, свалившегося на опущенные плечи.       — я ведь в самом деле надеялся, что вы сможете меня убить.       — лучше молчите. вы сбиваете, вам нужно сосредоточиться на моей партии, а мне — на вашей.       ответ Аластора звучит как мольба — он отмахивается от разговора, потому что не время, страшно и слишком надрывно звучит для него знакомый голос. ворох чувств оседает меж ребер мазутной кляксой, пачкая нарочитое спокойствие и выбивая из колеи. музыка, вырывающаяся из кончиков пальцев, на мгновение звучит неубедительно, и Люцифер со всем рвением ловит каждую перемену, компенсируя чужую шероховатость своей импровизацией.       — а вы послушайте. сознание и тело могут звучать по-разному: пусть музыка льется из-под пальцев, затекает под кожу, пока я буду говорить с вашими мыслями... знаете, Аластор, именно поэтому мне было невыносимо слушать вашу игру: вы всегда играли сознанием, вытесняли наружу какие-то спутанные воспоминания, которые не поддавались расшифровке. я не мог понять вас, оттого и злился.       с каждым высказанным словом партия Люцифера сбавляет свой истеричный темп, оставляя чуть больше пространства и воздуха между нотами. поддавшись чужому примеру, Аластор замедляется, позволяет звуку снять с себя грубую броню и обнажиться. в груди начинает полыхать огненный шар тревоги — неприятное чувство щекочет, вынуждая сдаться. Люцифер поднимает голову и поворачивает её в сторону, и там сверкающие от влаги глаза находят его лик — помятый усталостью и пережеванными чувствами, брюнет виновато тупит взор, пытаясь сосредоточиться на своих пальцах. когда мелодия начинает сужаться, и обе партии встречаются на среднем регистре, их руки сближаются настолько, что мизинцы на миг соприкасаются. короткое касание — легкий поцелуй током, мелькнувшая искорка, заявляющая об общей готовности: одного — к исповеди, другого — к тому, чтобы разделить горечь.       — Аластор, я ведь не верил в ваше искупление. мое участие в эксперименте пронизано эгоистичным мотивом: я хотел через вас познать суть всего, что мне незнакомо.       — должно быть, сейчас вы готовы поменять свое мнение?       — отнюдь. я по-прежнему не верю.       пальцы Аластора замирают, вытряхивая из-под клавиш жалобный стон. чуть сгорбившись, он чувствует, как болезненным уколом расползается холод высказанных слов: почему так неприятно это знать, хоть это и всегда было очевидно? сперва наружу, через нос, вырывается громкий выдох, который позднее перетекает в приступ истеричной усмешки. неотрывно взгляд скользит по собственным рукам, освещенным лунным сиянием. разве можно отмыть кровь, которая въелась под кожу? закрыть глаза на совершенные преступления и переступить тяжесть этой ноши? ведь здесь обидно не то, что Люцифер не верит, а то, что он — безоговорочно прав. тишина проворно ложится на окружающую действительность, и в ней так отчетливо слышны скольжение бледных пальцев по разгоряченным клавишам, замолчавшим в одно мгновение, взмах пушистых темных ресниц, скрывающих лазурные берега чужой радужки.. Люцифер властвует в тишине, подавляя её природную непринужденность, наполняет смятением, оттого Аластор решает заговорить вновь:       — так почему вы держитесь за этот эксперимент? почему не позволите мне и дальше быть тем, кем я являюсь?       — потому что не всё в вас вызывает во мне отторжение. я буду честен с вами, не вижу иного выхода... не так давно я понял, что вы — зло, сотворенное во имя добра. а я — добро, сотворенное во имя зла.       не повинуясь приказу, разрывая воздвигаемые ранее баррикады, рука Аластора машинально накрывает холодные пальцы, застывшие на гладкой поверхности фортепиано. и тут же он жмурится, склоняет голову перед обнажившейся слабостью, поскольку чувствует, как безжизненно упираются костяшки в шершавую ладонь, как молчат они, не отвечая на неуверенное прикосновение. Люцифер громко выдыхает через дрогнувшие в слабой улыбке губы: сиюминутно спускается к нему облегчение, которое чуть позже колючим облаком царапает его спокойствие. тепло кожи оскоминой телесного яда ложится на каждый сантиметр костлявой кисти, требующей сбросить с себя опасность. но блондин не поддается: сейчас плевать на возгласы тела и на мольбу физики, несмотря на то, что в голову пробирается треклятая мигрень.       — мы с вами диаметрально разные, Аластор. вы сами это отметили. я был сильнее вас, вы это чувствовали, но, благодаря вам, я нашел ещё большую силу в том, что так рьяно пытался отрицать, — в собственной слабости. вы же, напротив, нашли слабость в попытке сохранить свою силу... в целом, весь мир всегда строится на оппозициях: свет стремится уничтожить тьму, но проигрывает ей на горизонте надвигающейся ночи; правда оттеняет ложь, но причиняет боль, а ложь скрывает правду, даруя покой... в конце концов, остаются только жизнь и смерть, сменяющие друг друга. а, значит, пока есть одно, неизменно будет и другое...       замолчав, Люцифер убирает руку и оставляет после себя лишь пустоту, которая темной дымкой заползает под кожу и разъедает кости. он пытается подняться на ноги, чтобы уйти и не дать своей исповеди обличить его до последней капли яда, что бултыхается на дне души, но Аластор резко хватает его за запястья и останавливает. в лунном мираже впивается намертво взгляд янтарных глаз — в них непонимание, отрицание и немой вопрос. от каждого слова, которое теперь шумно скачет в голове, Аластору неприятно: ломит кости, распаляется жар, гноится отчаяние. он чувствует, что его водят за нос витиеватыми формулировками, не дают прикоснуться к истине, сокрытой за шармом чужих философских размышлений, вдоль и поперек знакомых и обдуманных. это фарс и издевка — так видит Аластор его откровение. и, к сожалению, он знает, на какие точки следует надавить, чтобы выбить из Люцифера чуть больше положенного.       — скажите, чего вы хотите от меня?       неоправданно ласково спрашивает брюнет, пока в глазах пылает огонек едкой злобы. Люцифер хмурится, неодобрительно смотрит исподлобья, застигнутый врасплох необходимостью выражаться прямо: ему непривычно, тяжело, невыносимо знать, что его слова могут иметь вес. хочется вновь сбежать, скрыться в омуте сладострастных снов, прослыть трусом, лишь бы не говорить тех очевидных вещей, которые ночными кошмарами вспыхивают в его сознании. но чувствуя оковы чужой хватки на своих костях, он снова улыбается и сгоняет тяжесть со своего взгляда — вмиг он покрывается пеленой снисходительной нежности, почти болезненной и умоляющей.       — я уже не ищу выгоды в вас... я пуст, вы были правы. мне казалось, что смерть сможет заделать эту некрасивую брешь, позволить мне перешагнуть через естество и выбраться к новым вершинам. но я всегда боялся конца, и как назло, конец есть у всего, даже у музыки, что мы играем друг перед другом... вы ведь разозлились, услышав этот реквием?       — вы сыграли его не так, как я себе представлял.       — поверьте, я не пытался удивить вас и не старался, чтобы он звучал красиво. я лишь хотел, чтобы вы услышали.. меня. в вашей музыке. и если бы вы, всё-таки, ударили меня в тот момент, я бы не удивился. это было бы в какой-то степени справедливо. заслуженно. но вы почему-то этого не сделали... почему же?       Аластор молча разжимает пальцы, высвобождая Люцифера из болезненной хватки, и злоба его взгляда за одно мгновение сменяется стыдливой печалью: теперь он тупит взор, поворачивает голову в сторону, не в силах дать ответ на вопрос, который прокручивался в мыслях на протяжении всей их совместной игры. и Люцифер, заметивший этот надлом, решает подняться с места. медленно он огибает музыкальный инструмент, позволяет себе задышать полной грудью и останавливается у противоположной стены. в тишине клацает металлический портсигар, выпускает наружу стройную белую сигарету, которая прильнула фильтром к тонким губам. вдруг скачет огонек — ползет едкий дым, воскрешая воспоминания, которые лишь подкрепляют натиск головной боли.       — я вас не понимаю. вы приходите ко мне с ножом, потом послушно садитесь рядом. разрываете меня взглядом, издеваясь и получая удовольствие, а после.. как забавно... виновато опускаете глаза. вы хотите меня убить, я это чувствую, но ваши пальцы дрожат от малейшего прикосновения.       Люцифер говорит это со злобной усмешкой, будто намеренно метит в самые уязвимые места, где по швам расходится граница тех оппозиций, о которых он ранее говорил: там, где сталкиваются лбами противоречия, зияет дыра, в которой вязнут пальцы, задевая чужие натянутые струны. он слышит, как Аластор расправляет плечи — трещит его рубашка, разрывает пелену молчания. но Люцифер хочет действия, а не призрачного жеста. он хочет грубости, а не сожаления... хотя душа его молит о противоположном, отчего голос непреднамеренно перетекает в шепот:       — а я.. всё это позволяю. и если вы ждете, что я буду сопротивляться, боюсь, вы опоздали. я уже не ищу выхода, ведь.. я уже нашел его в вас. Аластор? вы ведь шли ко мне с сильным намерением?       на мгновение Люциферу начинает казаться пугающим это странное безмолвие Аластора. его обтягивает неприятное волнение, нежно пульсирующее под кожей. ему кажется, что он сказал достаточно, чтобы привести собеседника в действие, но его лицо скрывается под темной тенью музыкального инструмента. существует ли он? может, нынешний Аластор — выдумка воспаленного сознания? этот вопрос ударяет в грудь, заставляя нервно смять тлеющую сигарету об деревянный подоконник. волнение разрастается в животрепещущую тревогу, которая громом набата возвещает о надвигающейся панике: Люцифер быстро моргает, хочет вновь вернуться к банкетке, но ноги не слушают его. взгляд приобретает иной оттенок — в нем переливается ужас, мерцающий в лунном свете. и злоба вспыхивает, словно яркий огонек, на пепле былого спокойствия.       — да, вы хотели прервать эту игру, выйти из неё. но, кажется, вы упустили свой шанс. почему вы вернулись? вы могли не появляться здесь, я отдал вам свободу. и почему ваши руки дрожали? боюсь, я знаю ответ на этот вопрос: я поймал вас... но что ужасно... желая утопить другого, я не заметил, как утонул сам... подойдите.       грубый приказ. уже не просьба и не мольба. Аластор чувствует непомерную усталость от слов — ему хочется, чтобы ночь растворила остатки всех неприятных ощущений, всколыхнувшихся под воздействием чужой искренности. сто раз успел пожалеть о том, что требовал более понятных изъяснений. поскольку новая форма мысли, обтянутая в бархатистость дрожащего голоса, дает право быть плененным. отчего Аластор встает на негнущиеся ватные ноги. пустым взглядом обводит периметр комнаты. делает шаг и замирает, когда видит: грудь вздымается от учащенного дыхания, светлые волосы взъерошены — и лишь сейчас он обращает на это внимание, а во взгляде — гноится, шепчет, стенает — ужас.       — подойдите.. прошу, подойдите...       в висках стучит странная мелодия, сжимает в тисках голову. и что-то мерзко-липкое тянется из левой ноздри к полуоткрытым губам. непослушными пальцами, рваным движением, он стирает кривую линию теплой крови и завороженно смотрит на рубиновый отпечаток. и Аластор видит яркую маску смятения, отразившуюся на осунувшемся лице. видит, как дрожат длинные ресницы, как молитвенно тянутся руки к источнику слабого света. но главное — кровь, пущенная не им... даже сейчас, в эту минуту, Люцифер против своей воли забирает такую малость на себя — без ножа, без грубого толчка... роняет жертвенную кровь на общий алтарь, от которой все внутри покрывается коркой инея. он не может не подойти — страдальчески-грубый лик блондина тянет к себе, словно сгущающаяся бездна. губы Аластора кривятся в подобие улыбки. сам того не понимая, он начинает говорить, медленно вышагивая в сторону Люцифера:       — ваша пустота убийственна. она поглощает всё. отбирает у меня то, в чем я всегда был уверен. но я хочу вернуть свой контроль.       физическая слабость расплывается по венам, ей аккомпанирует мелкая дрожь. бунт организма вынуждает его пригнуться. и, несмотря на сопротивление, Люцифер чувствует, как подкашиваются его ноги, и всё обволакивается мутной пеленой головокружения. колени неприятно утыкаются в дощатый пол, с глухим стуком, не теряя достоинства, блондин склоняется и чувствует, как противный ком взмывает вверх, упираясь в стенку, как что-то невыраженное — слово или рыдание. и прямо перед Люцифером возвышается грозная фигура, злобным шепотом возвеличивающая собственную утрату. блондин поднимает голову, раболепно смотрит снизу-вверх, пока рвется в нем телесная паника. указательным пальцем, с гноящим отвращением, Аластор прикасается к острому подбородку и тянет выше, чтобы иметь возможность наблюдать за тем, как пылают кристаллики на дне темных расширенных зрачков, как прыткой змейкой тянется вниз кровавый ручеек. Люцифер безумно улыбается, когда, наконец, отвечает:       — так забирайте.       после этих слов, сказанных настолько грубо и восхищенно, яростным полушепотом, Аластор будто теряет равновесие — не ногами, а сознанием: разрушить или забрать, уничтожить или спасти — граница между оппозициями стирается в одночасье. одновременно покорность и последний припадок борьбы в словах Люцифера — это разрывает последние узлы, сдерживающие сомнения, осторожность и хищническое желание прильнуть когтями к недосягаемому. и как в ту ночь, судную и злополучную, брюнет импульсивно выбирает оружие — прикосновение губ, попытка содрать всё живое и.. единственное спасение от крика и отступления во тьму. при этом Аластор хорошо чувствует: именно он — тот, кто сдался и не выдержал. и то, что произойдет дальше, будет печальным реваншем.       одним рывком, за дрожащие плечи, Люцифера ставят на ноги, толкают назад. холодная стена принимает в неприятные объятья его спину. но не успевает он толком почувствовать боль, как её заглушают поцелуем: страдальчески претенциозным, молящим и вопрошающим. руки зарываются в темных волосах. и с каждым украденным вдохом сильнее слабеет тело, расплываясь в физической неге. жар чужих губ плавит его собственные, прикосновение языка распаляет желание навсегда замолчать. в животе начинает копошиться рой прожорливого волнения. уже не паника — наваждение, дымка страсти и безумства.       в ушах пульсирует рокот циркулирующей крови, застилающий окружающие звуки. Люцифер чувствует, как теплые руки сжимают его шею, лишают воздуха. молоточками звенит в груди громкая радость, щекочет она под ребрами, заставляя выгнуться навстречу. Аластор не обращает внимания на металлический привкус этого поцелуя, его мало волнует всё, что происходит снаружи, поскольку внутри него разверзнут вулкан внутренней злобы. ему хочется уничтожить Люцифера, причинить ему боль, заставить его мучиться от жажды.       но в то же время, будто не повинуясь, поцелуй стремится выжечь всю боль из Люцифера, задевая даже ту, что скопилась и в Аласторе. губы жадно сплетаются друг с другом. не дают права на капитуляцию. с каждым движением блондин слабеет, растворяется в физических импульсах, лавиной сносящих всякую праведность и осторожность. он безвольно хрипит, чувствуя, как наползает перед глазами темная дымка головокружения, зубами оттягивает нижнюю губу Аластора, тем самым прося его разжать пальцы. и тот повинуется, спускаясь ниже.       там, где почти невидимыми пятнами пылает жар удушья, теперь ложится череда поцелуев. запрокинув голову назад, Люцифер благодарно пытается отдышаться. исступленно прикрывает веки, оглаживает нервными движениями напряженные плечи Аластора, и позволяет вести себя: тело без воли — не как жертва, а как сосуд, в который брюнет щедро вливает свою ярость, тоску, голод. тепло чужих губ размазывает остатки грубой силы, пока руки хаотично блуждают по телу, срывая пуговицы белоснежной рубашки и ища опору — не столько в самом Люцифере, сколько в этом акте безоговорочного обладания.