Рядом

Падать было страшно. Ветер надрывно свистел в ушах, издевательски-ласково шепча: «Упадёш-ш-шь, разобьёш-ш-шься в лепёш-ш-ку, ни кус-с-сочка не ос-станется». Как будто у него были другие варианты – зацепиться нечем, да и не за что. Только тлеющие хлопья пепла медленно кружились по им одним известной траектории, разлетаясь в стороны, когда он тяжёлым камнем врезался в их нестройный хоровод. Они оставались далеко наверху, а он всё падал, падал, падал. Возможно, он выронил посох, пока, подгоняемый Артом, бежал бешеным спринтом от замка Моргарта до утюга, тщательно спрятанного среди безжизненных камней и проводов моргартовской пустоши – так и не добежали. Возможно, Моргарт раскрошил их оружие, пока с лёгкой, заботливой улыбкой маньяка сдавливал в руках всю команду, прикрывая от наслаждения глаза каждый раз, когда до его ушей доносился хруст очередной ломающейся кости, когда из горла посиневшей Киры вырывались редкие хрипы, когда Арт выкрикивал бессвязные угрозы, зажимая кровоточащую рану на груди, когда Вик, перестав биться в конвульсиях, обмякал безвольной марионеткой, когда Илья слабо трепыхался, как бабочка, которую вот-вот приколют к стене канцелярской кнопкой, а потом – потом затих навсегда. Поэтому – да, падать было страшно, и вместе с тем он почему-то абсолютно ничего не чувствовал, словно уже выплакал всё, что мог, там, в кулаке Моргарта. А может, слёз вовсе и не было – только панический страх, пробирающийся под одежду липкими ледяными пальцами, и слова, комом застрявшие в горле. Он так многое не сказал: не успел, побоялся – какая теперь разница? Жалеть, конечно, уже поздно. Некогда. Он влетел в воду слишком резко, ударившись о твёрдую, будто бетонную, поверхность, не успев задержать дыхание. Сломанные рёбра снова заныли нарастающей тупой болью, отдавая пульсацией в мозгу и ускоряющимся сердцебиением. Он захлебнулся, вода тотчас просочилась в горящие адским пламенем лёгкие, и он, запаниковав, опрометчиво вздохнул, тупо открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Фатальная ошибка. Тело прошибло судорогой, и он вдруг ясно понял, что сейчас отключится – мысль задержалась в воспалённом мозгу на одно яркое мгновение и пропала, и вместе с ней исчезло всё остальное. Остался только чёрный прямоугольник экрана кинотеатра. Вроде бы закончились титры – фильм оказался так себе, но денег с Пушкинской карты не жалко – и сейчас включат свет, но киномеханик отчего-то не спешил. Может, он просто забыл, что в зрительном зале кто-то был. Может, фильм никогда и не показывали. Он не понял, почему очнулся на берегу, но понимания от него никто и не требовал. Галечный пляж был совсем пустым и очень тихим – ни шороха ленивых волн, ни шелеста листьев на ветру. Он поднялся на ноги с необычайной лёгкостью, не замечая и следа от недавних переломов. Вдыхать чистый воздух полной грудью было очень приятно, правда, он не помнил, почему ему так этого хотелось. Он улыбнулся – и сразу же скривился. В глазах зарябило, потемнело, виски прострелило ноющей болью, и он со стоном осел на гальку, внезапно превратившуюся в острые, больно впивающиеся в кожу камешки. Голова загудела, как медный колокол, и этот какофонический звон зазвучал вдруг везде, сначала тихо-тихо, издалека, однако увеличивая громкость с каждым его движением. Он еле-еле встал, пошатываясь и зажимая уши ладонями. Перед глазами всё поплыло, и серый пляж в миг превратился в поле вырвиглазно-ярких цветов, пахнущих смесью всех парфюмов из разряда «Тяжёлый люксик» в «Подружке» – он не видел такой локации в Энвелл-апокалиптичном Петербурге, но не сомневался, что она существует. Он ожидаемо чихнул, и его вышвырнуло в школьный актовый зал. Арт почему-то вальсировал с Чупакабром под Кэти Перри, а Кира отчитывала в стороне Елену Викторовну, за то, что та снова пришла на финальную битву без сменной обуви. «Вы же все умерли», – хотел крикнуть, но голос вдруг куда-то пропал, а из горла полезли большие мыльные пузыри, блестящие маслянистым глянцем в неестественно ярком свете прожекторов. Картинки наслаивались друг на друга, пульсирующая боль в висках никуда не уходила, а звон становился всё надрывнее и надрывнее, всё громче и громче. «Сегодня Прощёное воскресенье», – гаркнул кто-то в ухо, словно объясняя, почему все колокола сошли с ума. Он кивнул самому себе, пытаясь вспомнить, какое сегодня число, но на середине мысли его снова куда-то потащило. Энвелл, школа, какой-то диснеевский мюзикл из двухтысячных, он сам в зеркале – учащённое дыхание, расширенные зрачки, испарина на лбу, – и везде этот ужасно громкий гул. Он моргнул, и отражение изменилось: перед взмокшим лицом появилась голова Янни, и из пустых глазниц полез, как фарш из мясорубки, маринованный салат. Всё смешалось, зазвенело, завертелось, как бусинки в калейдоскопе; последнее, что он запомнил – как разжал руки и полетел вниз. Фил проснулся, резко сев в кровати. Он ничего не видел, ничего не понимал, только быстро и поверхностно дышал, как при панической атаке. Сердце заходилось в бешеном темпе, грозясь проломить рёбра, выскользнуть из зияющей дыры и продолжить трепыхаться умирающей птицей уже на покрывале. В ушах громко, словно пародируя грохот колёс допотопного паровоза по расхлябанным рельсам, стучала кровь, и этот тревожный звук обволакивал Фила со всех сторон – почти как защитной пузырчатой плёнкой, только изодранной, искорёженной, незащищающей. От внезапного пробуждения и такого же резкого подъёма в глазах почти ожидаемо потемнело, а голова, видимо, не определившись, что ей сделать – закружиться или заболеть – решила не мелочиться и подарила полную дезориентацию в пространстве и сдавливающую затылок боль. Фил зажмурился, инстинктивно вцепился в лицо обеими руками – неостриженные ногти пренеприятно впились в кожу. В темноте, замерцав, по частичкам сформировался образ мёртвой Янни. Захотелось кричать, а потом выцарапать глаза, чтобы больше никогда ничего не видеть. К её ослабшему тельцу добавлялись всё новые и новые тела, блёклые, расплывающиеся, без лиц и деталей – обрывочные воспоминания, ускользающие нити страшного сна. Фил с силой надавил на веки, но ярко светящиеся силуэты, жестокими руками подсознания выклейменные на сетчатке, и не думали никуда деваться. Может, он просто тоже умер? Может, если он откроет глаза, его наконец окружат те, кого он потерял? Он не запомнил, как сдавленно задышал ртом, сдерживая рвущиеся из груди рыдания, как по щекам предательски покатились-таки горячие слёзы, не услышал, как открылась дверь, не заметил, что кто-то, испуганно чертыхаясь, оказался возле его кровати. Ледяной водоворот из кошмара снова затягивал его в свою безумную карусель смерти, и он совсем не сопротивлялся. Илья обнаружил Фила таким – мокрым, напуганным, загнанным, – и был готов поклясться, что ожидал всего, но не этого. Когда в третьем часу ночи его разбудил осточертевший звук золотого колокольчика, истошно трезвонившего минуты четыре без перерыва, еле соображающий мозг Ильи, привыкший находить всему логические объяснения, нехотя выдвинул две гипотезы: первая – Черных захотел попить воды, но не обычной, стоящей на тумбочке возле кровати, а непременно газированной, однако настолько обленился, что не может сам открыть мини-холодильник; и вторая, которая на самом деле была общим случаем первой – Черных в край обнаглел, то есть, ему в ночи стало скучно, вот он и решил погонять бедного Илью по дурацким, лишённым смысла поручениям, которые будет выдумывать исключительно на месте. Муромов, конечно, утрировал: да, Фил и правда в самом начале злоупотреблял положением Ильи, но вскоре перестал – то ли ему наскучило, то ли нашлись заботы поважнее. Раздражало, скорее, вынужденное пробуждение прямо посередине приятного сна. Он не мог точно сказать, что там было – фантазии подсознания ускользали из памяти и растворялись в воздухе, – но дымчатые образы всё ещё окутывали парня фантомным теплом. После Энвелл-апокалипсиса спокойные ночи для многих стали чем-то из разряда редкого и дорогого удовольствия, поэтому Илья расстраивался и злился. Вот же надо было какой-то мухе ужалить Черных именно этой ночью! Надрывный звон оборвался так же неожиданно, как и начался, и Илья уж было подумал никуда не ходить и попытаться ещё немного поспать, но дурацкий Фил с его дурацким колокольчиком безнадёжно заруинили всю ночь – сон как рукой сняло, а потому, рассудительно взвесив все «за» и «против», Илья решил-таки сходить к Филу, высказать всё, что думает о его умственных способностях и отношениях с нормами приличия, кинуть в него тупой золотой звонилкой и, может быть, нахлобучить на светлую непутёвую голову лакейский парик – чтобы жизнь мёдом не казалась. С таким базовым набором начинающего клоуна он и вышел из комнаты, благо, идти до королевских покоев было недолго – украшенная лепниной массивная дверь, выбивавшаяся из общего лаконичного дизайна коридора, смотрела на муромовскую комнату ровно по диагонали. Столь близкое соседство с Филом Илья объяснял себе выдвинутой ранее гипотезой: чтобы удобнее было гонять бедного-несчастного Муромова по поручениям, «личный лакей», как-никак – так думать было проще всего. Он не жаловался: апартаменты были комфортными и, как считал ведущий новостей, не уступали по качеству пятизвёздочным отелям – самому Илье не с чем было сравнивать, – а в покоях Фила он никогда толком не бывал. Другое объяснение весьма странного размещения Илья никогда не озвучивал и думать старался об этом поменьше – слишком уж бредовым было это предположение, – но вспоминал каждый раз с какой-то затаённой надеждой, а потом сразу же мысленно ругал себя. Так он и появился на пороге филовой спальни – решительно-ехидный, в растянутой футболке с феями Винкс (нет, Блум ему не нравилась, тест с uquiz вообще показал, что он – Текна), с париком под мышкой и колокольчиком в руке. Открыл рот, готовясь обрушить на дурацкого Черных гневную тираду, и так и замер, не произнеся ни слова. Фил не маялся по комнате без дела, не крутился перед зеркалом, не поправлял портреты себя любимого на стенах, даже с посохом не играл. Фил сидел в кровати – сгорбленный комочек, запутавшийся в одеялах – и плакал. По-настоящему. Всхлипывал, дрожал, уткнувшись в ладони, и, казалось, ничего не замечал. Чёрт. Илья ненавидел плачущих людей, по большей части потому, что не знал, как им помочь – слова вылетали из головы, застревали в горле и никогда не произносились. Может, именно поэтому у него и не было близких друзей. Люди – это всегда проблемы, а с немалым количеством своих Муромов предпочитал справляться, не прибегая к посторонней помощи. Второй причиной ненависти, последовательно вытекающей из основной, был банальный страх. Боязнь всё испортить или ещё хуже – ничего не сделать, а потом мучиться, прокручивая в голове неприятное воспоминание раз за разом. Как-то на форуме психологической поддержки участливый аноним с переживающим экзистенциальный кризис котёнком на аватарке посоветовал по возможности избегать стрессовых ситуаций, и, хотя Илья только посмеялся над оригинальной рекомендацией из разряда «как же я сам не догадался», он неосознанно так и поступал – списывал на собственную рассудительность. Вот и сейчас, почувствовав надвигающуюся волну паники, не иначе как заразной, Илья невольно отступил назад. Чёрт, чёрт, чёрт. Надо же было так вляпаться! Он уже забыл и про планы на парик, и про недавнее раздражение, хотел только, чтобы Фил перестал плакать, чтобы можно было тихо уйти, стереть увиденное из памяти и не переживать. Протёр глаза, с силой сжал бедро, но подрагивающая фигурка никуда не исчезла, наоборот, съёжилась ещё сильнее. В голове энергично закрутились шестерёнки, пока мозг выдвигал варианты развития событий – все как на подбор невесёлые. Уйти и забыть. Не смущать Черных. Застать его в таком почему-то очень интимном моменте казалось неправильным. С каких это пор его заботят чувства непутёвого одноклассника? Свои слёзы Илья не позволял никому видеть. Закрыть дверь. Вернуться в комнату и выспаться как следует. Не его проблемы. Забыть. Уйти. Сбежать. Чёткий план действий. А потом Илья выдохнул, плюнул на всё и, от души матерясь, подлетел к кровати. Это же Фил. Дурацкий, нескладный, нахальный, он должен с довольной лисьей улыбкой планировать, где поставит новые статуи себя, спускать монеты на безделушки и наслаждаться оказываемым ему вниманием, а не плакать в одиночестве. Как можно оставить его одного? Тем более что Фил явно в нём, Илье, нуждался, – осознанно или нет, в колокольчик он звонил, и явно не от большого счастья. Жалость, совесть и что-то ещё на миг заглушили тревожный внутренний голос, а дальше Илья уже не думал. Как и для любого другого обитателя Земли в эти непростые времена, ночные кошмары – а нередко и дневные – были для Ильи привычным делом. Особо волнительные и заботящиеся о своей психике, которой и так хватило резкого изменения всего мироустройства и опасностей, поджидающих на каждом шагу, еженощно использовали специальную настойку сна без сновидений – неизвестно, каким путём созданную, но пользующуюся большим спросом в лавках нпс и у предприимчивых перекупщиков, которые, памятуя о чайном прошлом на Невском, там же и расположили свою базу, зазывая беспокойных игроков попробовать средство от всех бед. Илья же, свято веривший только в действенность своих антидепрессантов и прополиса, относился к сомнительному зелью со скепсисом, а потому ему и другим психически нестабильным и не располагающим большим бюджетом жертвам апокалипсиса приходилось регулярно посещать ночные сеансы низкопробных хорроров, поставщиком которых – «и ты, Брут!..» – являлось перегруженное и уставшее подсознание. Относился ли к этой категории бедных и несчастных Фил? Времени размышлять над вопросом, подразумевающим как минимум несколькочасовой разбор личности, мотивов и биографии Черных, у Муромова не было. Единственное, что он не без ехидства успел отметить в потоке лихорадочных мыслей – бедным его можно было назвать исключительно в переносном смысле. Не было ничего удивительного в том, что Илья, действуя экспромтом, имел какое-никакое представление о предстоящих махинациях по спасению горе-короля, методом проб и ошибок собранных в пошаговую инструкцию-алгоритм – сказывались личное знакомство с паническими атаками, повышенный уровень тревожности и давние друзья-приятели в виде температурных снов. Шаг первый: открыть окно. Этим Муромов и поспешил заняться, обогнув кровать истинно королевских размеров. В комнате не то чтобы было душно, но отчаяние, волнами исходившее от дрожащего мальчика, повисало в воздухе и оседало в лёгких тошнотной липкой плёнкой. Илья распахнул тяжёлые створки, мысленно отпустил дежурную шутку про «выпрыгнуть», так же мысленно себя пожурил, с секундным наслаждением вдохнул ночную прохладу и, немного неловко развернувшись, осторожно присел на кровать. Шаг второй: подготовить воду. Это было несложно, злополучная бутылка не-газировки, фигурирующая в конспирологических теориях товарища Муромова чуть ранее, занимала своё законное место на глянцевой поверхности примостившейся рядом тумбочки – только руку протяни, – а потому парень автоматически соединил этот пункт со следующим. Опасливо покосившись на прогнувшийся матрас, Илья забрался на постель с ногами, подполз к всхлипывающему одеяльно-человеческому свёртку и тихонько позвал: – Фи-и-ил? Свёрток ожидаемо ничего не услышал и не ответил, но Илья не расстроился, только сделал мысленную пометку. Дальше шаги инструкции можно было менять местами, редактировать, игнорировать, в общем – использовать по своему усмотрению и ситуации. Именно поэтому он постарался затолкать все мешающие здравые мысли куда-нибудь на задворки головного отдела и включить обычно тщательно скрываемую отсутствием совести эмпатию, ну, или её остатки – почти войти в состояние Черных, чего он до этого старался как раз-таки избежать. Он придвинулся ближе к покачивающемуся мальчишке, робко прикоснулся к напряжённым рукам, отнял ладони от заплаканного лица и, ненавязчиво, почти бережно поглаживая их большими пальцами, снова обратился к нему, на этот раз погромче: – Ну, Фил, это я, Муромов… – Илья заговорил медленно, осторожно, готовый среагировать на любое изменение в чужом поведении, как будто лиса, крадущаяся мимо забора к курятнику. Вывернувшись, как кошка, заглянул в чужие глаза, – ты в безопасности, всё хорошо. Тебе ничего не угрожает, – подумав немного и уповая на то, что адресат этих слов не услышит, он почти шёпотом, сам не понял зачем, добавил, – я рядом. Фил, следивший за действиями Ильи с какой-то стеклянной заторможенностью, вдруг судорожно сжал чужие ладони и медленно поднял постепенно фокусирующийся взгляд на горе-спасателя. В глазах, словно от ужасного осознания, что-то неуловимо изменилось, светлые брови тут же сошлись в болезненном заломе на переносице, и он быстро и поверхностно задышал через рот. – Ты… Как ты… – Голос сипел и не слушался. Он вытянул шею, словно желая оказаться к Илье ближе, с шумом втянул воздух и, не замечая, как предательски задрожали губы и намокли и без того опухшие веки, сжал зубы и с силой, видимо, не подозревая, в чью кожу впивается ногтями, вдавил большие пальцы в многострадальные веснушчатые ладони. – Я, я. Всё хорошо, всё в порядке, ну, – Илья, стоически перенося неприятную боль, непрошенную мысль о том, что Черных неспроста с таким ужасом реагирует на него, и не разрывая зрительного контакта, потянул одну из ладоневых пар прямиком к часто вздымающейся груди. Приложил наугад – и в целом не ошибся, потому что сердце Фила, казалось, билось сейчас в каждой клеточке его сто девяносто сантиметрового тела. Именно билось, выламывая прутья этих самых клеток, так что измерь ему кто сейчас давление – поставил бы запущенный случай тахикардии и прилепил несчастную голубоглазую рожу на банки энергетиков на манер предупреждающих импотенцию и что похуже картинок на сигаретах, мол, поглядите, дети, как пагубно влияет кофеино- и тауриносодержащая химозная жижа на ваше здоровье. – Смотри на меня, ладно? – Ладошка, изящно освободившаяся из пальцевого захвата, незаметно переместилась на чужое запястье. Илья нащупал пульс – жилка сумасшедше дёргалась, – смотри и дыши «на четыре». Вот так, – он показательно медленно начал вдыхать, мягко отстукивая такт в четыре четверти по филовскому запястью, – и так же выдыхай. Давай вместе, хорошо? Фил смотрел на Илью с непонятной обидой и недоверием, стиснув зубы, нахмурив брови, легонько подрагивая. Он с ещё большей силой прижал обе ладони к груди, переплёл пальцы левой руки с муромовскими и, не отрывая загнанного, отчаянного взгляда от мальчика, рвано всхлипнул. – Раз, два, три, четыре, – Илья медленно выдохнул. Вкрадчивый тихий голос кротким зверем ластился к дрожащим рукам, тёплой шалью окутывал сгорбленные плечи. Он позволил себе лёгкую искреннюю улыбку, кажется, впервые на его памяти адресованную Филу вот так прямо, расслабляясь в его цепкой хватке, смотря на него самыми честными, спокойными и добрыми глазами, безмолвно давая понять, что здесь безопасно. Странно было быть таким мягким и беззащитным рядом с человеком, который выбивал почву из-под муромовских ног на протяжении одиннадцати лет. Вытягивать его из пучины страшного сна, при этом лишая себя тяжёлой и надёжной брони из ехидства и сарказма. Быть до ужаса честным, понимать и принимать чужие чувства в данный конкретный момент, забыв на какое-то время об общем прошлом, личных принципах и установках. Странно, но так правильно. Отдавая своё тепло, Илья не замерзал, а согревался где-то на глубинном уровне, как будто, помогая сейчас Черных, он крепко обнимал и баюкал тринадцатилетнего рыжего мальчишку, дрожащего на равнодушном кафеле ванной комнаты. Он отсчитывал четверти, позволяя Филу до боли сжимать свои ладони, и, словно завоёвывал доверие зашуганной кошки, просто продолжал ждать. Фил сдался, сам того не замечая. В какой-то момент он подстроился под ритмичный отсчёт, дыхание начало выравниваться, и, хотя из горла ещё вырывались сдавленные всхлипы, он перестал трястись, как стиральная машинка на пике её бурной трудовой деятельности, и напоминал обычного человека с икотой. Не иначе как загипнотизированный проникновенным голосом и потемневшими глазами любимого одноклассника, он начал расслабляться и потихоньку обмякать. Сказка, вот что это было. Приятная полудрёма, запоздало пришедшая на смену кошмару. Илья с удовлетворением наблюдал, как Фил успокаивается. Всё-таки дыхательные практики, вычитанные в случайно попавшемся твите несколько лет назад, ещё его не подводили. Он почувствовал, как ослабла хватка на его кистях, как замедлялось сердцебиение, как мерно двигалась грудь под его ладошкой и постепенно разгладилось нахмуренное лицо. Наслаждаясь проделанной работой, он без зазрения совести любовался растрёпанным парнем, поэтому пропустил тот момент, когда Фил наконец отпустил его руки и несмело дотронулся до веснушчатых щёк, а потом взял муромовское лицо в ладони. Илья вздрогнул, инстинктивно дёрнулся назад, но чужие холодные пальцы, замершие на щеках, вдруг ощупали его подбородок, лоб, глаза и губы, словно удостоверялись, что он настоящий, что он не маска и не фантом этой ночи. Напоследок взлохматив рыжие волосы, Фил наконец опустил руки, и Муромов недоумевающе и слегка испуганно уставился на него, красноречивым взглядом и изогнутыми бровями задавая массу вопросов. Это же было не то, о чём нельзя думать и на что нельзя надеяться? Продолжая с подозрением пялиться на Черных, он пропустил и момент, когда тот, похоже, совсем отошёл от кошмара и его усиленно заработавший мозг мгновенно оценил обстановку сомнительного характера – конечно, интерпретировав по-своему. – Му-уромов? – Голос предательски сорвался на фальцет, возвращая его владельца на пару секунд в разгар седьмого класса. – Ты что здесь делаешь? То ли это возмущённый возгласо-визг так подействовал, то ли сказкам в принципе суждено заканчиваться, но волшебство момента было безнадёжно испорчено. Илья закатил глаза, чувствуя, как по колечкам восстанавливается кольчуга непробиваемого хамства, обиженно отполз на край кровати и обвиняюще заявил: – Так я на твой зов явился, Величество. – Какой зов? – Фил непонимающе уставился на одноклассника и, только заметив, где он сидит, добавил, – слезь с кровати. – Гремел своей звонилкой всю ночь, – любезно поспешил объяснить Илья, понимая, что Фил вряд ли помнит хоть что-то. С места он при этом не сдвинулся, – вот я и пришёл, подумал, вдруг тебе давно в голову не прилетало. В подтверждение своих слов Илья, потянувшись к смятым одеялам, вытянул откуда-то из неизведанных глубин королевской кровати печально известный колокольчик, продемонстрировал со всех сторон и бросил в сторону Фила. Колокольчик, кувыркаясь в полёте, жалобно звякнул. Фил, ожидаемо его не поймав, поморщился от слабого удара по рёбрам, зато в его глазах мелькнуло то ли осознание, то ли гениальная идея. – Звонилкой, да? – Он опасливо покосился на Муромова и чуть отодвинулся на случай, если тот ещё какой фокус выкинет, – так это, поздравляю, ты прошёл проверку. – Какую проверку? – Илья невинно похлопал глазками и округлил губы. – А тебе всё расскажи, – проворчал Фил. Впрочем, спасать репутацию, неизвестно насколько заруиненную, но, по-видимому, достаточно, раз он каким-то образом оказался с Муромовым в одной кровати, было необходимо, а потому он, вздохнув, пустился заговаривать зубы. – Ну, смотри. Я проводил…Э-э-э… В целях повышения, – он запнулся, – улучшения системы безопасности и оповещения я провёл бета-тестирование нового оборудования. Вот. Да. Спасибо за участие. Работает хорошо. – А новое оборудование – это, типа, я или всё-таки колокольчик? Ценю твою веру в нас обоих и старое доброе советское качество, но ты хоть сам понял, что сказал? – Илья быстро заморгал, прикусив губу, чтобы ненароком не покатиться со смеху. – Любопытной Варваре сам знаешь что оторвали, – пробормотал Фил, вдруг нахмурившись. Он заозирался, тревожно подобравшись, на что Илья вежливо приподнял бровь. – Где мой планшет? Еле сдержавшись, чтобы не озвучить менее цензурную версию «А я что, знаю?», Муромов ехидно поинтересовался: – Заморозить меня хочешь? Так ты, значит, ценишь новейшее оборудование. Я, может, и Хан Соло, но ты до Бобы Фетта, уж прости, не дотягиваешь… Даже в такой ситуации, взволнованный, судорожно сминающий край одеяла в своих красивых пальцах, Фил не мог не отшутиться – необходимость доказать обществу, что из всего можно сделать так называемые «хи-хи-ха-ха» была, по всей видимости, заложена на генетическом уровне. Он автоматически скользнул глазами по футболке Ильи, мысленно делая пометочку в тетрадке с чудесным названием “Причины почему Муромов дурак”, и цокнул языком. – Посмотреть на тебя – вылитая Блум, а я, если на то пошло, так и быть буду Айси. Удел крутых, уж прости, – выпустив подростковый яд, перерабатываемый работающим на износ организмом в юмор сомнительного сорта, Фил требовательно уставился на бедного Муромова (ну правда, не нравится ему рыжая из волшебного гёрлклаба). – Да я знаю, что ли? Посмотри у изголовья, – Илья бросил фразу наугад, уповая на исключительное чувство собственной важности Черных, которое не позволит расстаться с залогом собственной власти даже во сне, но, на удивление, оказался прав. Посох и планшет действительно нашлись прислонёнными к стене, и Фил, прижав оружие к груди, облегчённо выдохнул. Потом снова посмотрел на Илью. – Ты почему ещё здесь? Давай, пока, спокойной ночи, чмоки-чмоки. Сладких снов желать не буду, жопа слипнется. Илья с нескрываемой жалостью, с какой обычно смотрят на группу подростков на фудкорте, делящую маленькую колу из Бургер Кинга на семерых, окинул взглядом Черных, все ещё завёрнутого в одеяльный кокон, и поджал губы. Добрые дела в муромовской жизни, похоже, всегда должны были оставаться мало того что бескорыстными, так ещё и лишёнными внимания. Он смутно помнил, что как-то в девятом классе починил чей-то ноут. Детали стёрлись из памяти, но он почему-то был уверен, что в тот раз его никто не поблагодарил – такое он бы точно не забыл. Вот и сейчас получалась какая-то ерунда. Получается, он – невыспавшийся, разбуженный посреди ночи – припёрся успокаивать Черных, кладя болт на все свои принципы, а бессовестный успокаиваемый, видимо, этого даже не понял – или понял (тем более!) – и погнал мученика за выступление против жестокого обращения с лакеями прочь. Всплыло недавнее желание нахлобучить на филову голову парик, и Илья было задумался о последствиях сего поступка, но случайно пересёкся взглядом с жертвой планируемого преступления и по старой доброй традиции этой ночи – замер. Пусть Фил больше не дрожал, не плакал и даже был способен слабо шутить, выглядел он, мягко говоря, помято. Растерянный, взмокший, с опухшими глазами – Муромов со стыдом понял, что забыл про воду, – Фил чувствовал себя не в своей тарелке. Он наблюдал за Ильёй с тревогой и смущением, машинально щипая и сминая в пальцах кожу на предплечье. Всё он понял. И ужасно этого стыдился. Вряд ли их отношения котировались хотя бы приятельскими – для такой оценки в Клубе Романтики пришлось бы перепроходить историю с первой серии, не скупясь на платные выборы, – а за последнюю четверть часа они переступили все дозволенные границы шаткой субординации. Прибежать посреди ночи успокаивать недруга после кошмара, держаться за руки и слушать чужое сердцебиение, шептать проникновенные искренние слова – всё это звучало как пересказ типичного нетфликсовского сериала с тропом «от врагов к возлюбленным». Не только у Ильи были принципы. Они оба загнали себя в рамки установок и, выйдя за них на какие-то пятнадцать минут, теперь не знали, как вести себя дальше. Самым простым решением было бы придерживаться слегка откорректированного первоначального плана – уйти, перестать смущать Черных, дать ему успокоиться в одиночестве, лечь сладко спать и выкинуть из головы неловкое чёрт-знает-что. Сделать вид, что ничего не было, и вернуться в устоявшиеся рамки. Илья наконец сполз с кровати и сделал пару шагов к двери, чувствуя на спине напряжённый взгляд. Поднял парик, небрежно отряхнул его и нерешительно оглянулся. Фил сидел как истукан, сцепив руки на плечах, и выжидающе смотрел. – Вода на тумбочке, – пробормотал Илья, отворачиваясь. Не ожидая ничего хорошего и не имея больше оснований задерживаться, он понуро побрёл к выходу в надежде отключиться сразу по приходе в комнату. – Спасибо. Слово прозвучало слишком тихо и робко, но сам факт его произношения был настолько невероятным и неожиданным, что Муромова будто пригвоздило к полу. Медленно-медленно, словно прикидывая, каковы шансы, что его сейчас снимает скрытая камера, мальчик развернулся и уставился на Черных. Тот всё хмурился, сжимал себя в угловатых объятиях и сосредоточенно жевал губы. Черных. Его. Поблагодарил. А ещё держал за руки, щупал лицо и именно его, Илью Муромова, позвал на помощь. Не Киру, не Арта, даже не маму – он позвонил в колокольчик неосознанно, машинально, значит глубоко в душе считал Илью кем-то вроде… безопасного человека? Звучало абсурдно даже в мыслях, но факт оставался фактом: только что Фил добавил недостающий кусочек к головоломке с переливающимся радугой названием «Давай забудем всё, что было между нами, и сбежим за рамки привычных взаимоотношений, мой рыжеволосый рыцарь». Задачка от этого не решалась, но теперь хотя бы складывалась в целостную картинку. Чёрт. Илья с тоской признал, что ему понравилось утешать Фила, понравилось быть якорем, не дающим уйти в бушующий океан, быть кем-то большим, чем Илья Муромов, ябеда и язва. Считывая чужое сердцебиение, делясь своим теплом, Илья впервые за долгое время был просто маленьким мальчиком, не закованным в броню. Он был незащищённым, уязвимым, но рядом с Филом в тот момент было безопасно. Безопасно искренне улыбаться, безопасно проявлять заботу, как будто рамок никогда не существовало, как не существовало окружающего мира. Были только они и бесконечное хрупкое доверие. Если бы завтра Илье объявили, что он на самом деле никакой не питерский школьник в прошлом, не маг из компьютерной игры в настоящем, а герой любимых в детстве «Часодеев», для личного уголка в часолисте он бы выбрал именно это воспоминание. У каждого был свой способ защиты, своя форма рамок – когда Муромов облачался в латы из язвительности, Фил прикидывался дурачком и возводил стены из шуток. Чтобы спасти запертого принца от него же самого, нужно было не сражаться с вымышленным драконом, а бросить оружие, сдаться в плен, довериться своему королю, и тогда башня выверенной фальши, не выдерживая напора искренности, пошатывалась и рассыпалась по кирпичикам. Только так они оба оказывались в безопасности, только так они могли спастись. Даже не взвесив «за» и «против» – в этом не было необходимости, ведь он в кои-то веки знал, что поступает правильно, – он зажмурился и выпалил: – Мне тоже снятся кошмары. Это нормально. Ответа на признание не последовало, но Илья спокойно продолжил, падая в кресло возле стола, оказываясь таким образом напротив Фила: – Достали, если честно. Похожи на температурный бред, хотя такая откровенная хрень мне даже под таблетками не снилась. В последнее время постоянно вижу, как Моргарт захватывает королевство и всех убивает. Там мобы, мама, Кира, все-все-все. Только я один остаюсь, – на этих словах Фил заметно напрягся и рвано вздохнул. – И всё так реалистично, хотя я никогда его вживую не видел. А самое ужасное знаешь, что? До того, как Моргарт нас уничтожает, мне всегда снится обычная жизнь, ну, наша прошлая. Там так светло и спокойно, сначала кажется, что это будет хороший сон, а потом он врывается со своей армией и испепеляет всё до тла, – погрузившись в неприятные воспоминания, Илья нахмурился. – Я ненавижу просыпаться в такие моменты, потому что эта реальность почти ничем не отличается от кошмара. Понимаешь? Это фейковое ощущение безопасности – на самом деле иллюзия. В первые месяцы после катастрофы я так хотел проснуться в своей квартире в обычном Петербурге. Пойти в школу, снова с вами сраться, чтобы всё было как раньше. А сейчас хочется наконец умереть во сне. Так я хотя бы буду рядом со всеми. Мало приятного в возвращении в кошмар наяву, когда ты знаешь, что это – твоя вина, и всё только и кричит об этом. – Илья-я-я, – робко протянул Фил, безуспешно пытаясь поймать взгляд Муромова. – Я знаю, что сейчас всем тяжело – и ничего, справляются, предполагаю, что моё желание отойти от дел эгоистично в контексте моей роли во всей этой херне, но, – он запнулся, подавившись воздухом. Судорожно сглотнул и медленно договорил, – но так хочется исчезнуть, по-настоящему. Как угодно, – он наконец искоса посмотрел на Фила, – ну, или выговориться кому-нибудь. Тебе вот, например, мучиться пришлось. Фил казался искренне сопереживающим. Если он и удивился внезапным откровениям, то вида не подал, и теперь сидел неподвижно, развернувшись к Илье, сцепив ладони в замок, и смотрел на исповедующегося с какой-то нежной тоской. Он больше не пытался заговорить, терпеливо ожидая окончания речи. Илья посчитал это хорошим знаком. – Это я всё к чему лора тут надропал – не стыдно просить поддержки, не стыдно быть уязвимым, не стыдно позволять заботиться о себе. В мире, где каждый первый нуждается в помощи, это давно должно было стать обычным делом. Все думают, что проще строить из себя крутого, но посмотри на Арта с Кирой – ежу понятно, что там всё не в порядке, – заметив мимолётную улыбку на филовых губах, Илья и сам усмехнулся. – Только ты не надевай свою маску хотя бы сейчас. Завершив пламенную речь, Илья устало откинулся на бархатную спинку кресла. Он только что доверил самое сокровенное – себя настоящего – человеку, над убийством которого не всерьёз задумывался меньше часа назад, и был выжат морально и физически – спать всё-таки жутко хотелось. – Нехило тебя, конечно, на философию пробило, – заметил Фил как бы невзначай. Он слегка оживился, выпутавшись из одеял и сев по-турецки, и вдруг очень серьёзно добавил, – спасибо, что поделился. Правда. Илья слабо качнул ногой. – А на фабрике снов в последнее время, похоже, производят одни и те же кошмары. Кого ни спроси, жди ответы про разные вариации моргартовского террора. Это, если что, к тому, что мне тоже эта муть снилась. И маринованный салат. Жуть, – Фил передёрнул плечами, натурально изображая отвращение. – Попробовать, может, как-нибудь эту распиаренную настойку… Только чур ты первый дегустируешь. – Ты как будто в Питере первый день – и сразу по подворотням обещанную соль искать, – Илья беззлобно отреагировал на ленивую подколку, потому что почувствовал – защитная стена проломлена, и скоро можно будет совсем не тревожиться. Тупые и не очень шутки были важной частью прошивки Черных, поэтому полностью избавиться от них, к сожалению или к счастью, было нельзя, но существовала важная грань – стена – между расслабленным сотрясанием воздуха и нервной попыткой скрыть собственную боль. – Тебе часто кошмары снятся? – Разведываешь тут инфу, которую сольёшь потом протестующим, чтоб они к своим аргументам добавили, что я больной и не способен управлять королевством? – Ага, сразу после твоего заявления про отстранение меня от должности за суицидальные мысли, но я, вообще-то, серьёзно спросил. – Можно и без заявления, – он хихикнул и вздохнул. – Твоё «часто» – это моё «обычно», хотя в основном снится всякий бессмысленный бред: извиняй, похоже, случайно твои температурные сны залутал. Обратно не верну. Таких кошмаров, как сегодняшний, я до этого успел насмотреться. Фил снова посерьёзнел, между бровями на мгновение залегла тревожная складка, но тут же разгладилась. Лицо посветлело, и парень доверительно сообщил: – С такой жизнью хоть телохранителя нанимай. Понятия не имею, каким образом ты до меня достучался, но дыхательные практики зачётные. И это, спасибо, наверное, – он осторожно разгладил смятую простыню и кинул косой взгляд на Муромова, – что примчался сюда. Илья довольно улыбнулся в ладошку – ещё бы, наконец-то его благородную жертву оценили по достоинству – и скромно заметил: – Ну, не оставлять же тебя, в самом деле… Того гляди помрёшь, и протестующим некого ругать будет, и нам некому в рот заглядывать. – Ты себя к моим почитателям сам приписал, учти, – предупредил Фил и, подперев подбородок кулаком, с прищуром уставился на собеседника. – Ага-а-а, кстати, раз уж ты упомянул телохранителей, – вкрадчиво начал наглый, хитрый и рыжий Муромов, но был бессовестным образом остановлен: – О переквалификации не мечтай, у нас тут и так нехватка кадров. Нет, мобы не считаются, я не издеваюсь и не злорадствую, разве что самую малость. – Если бы я хотел таким образом тебя убить и захватить власть, я бы это давно уже сделал, – промурлыкал Илья, прикрывая уставшие глаза, – вот сейчас, например. – Тебе силёнок-то хватит? – Участливо поинтересовался Фил, хмыкая в кулак. – Власть он захватывать собрался с непрокаченными способностями. Какой у тебя там лэвел? Пятый? – Шестой. Я предпочитаю не соответствовать девизу Мещерякова, включающему в себя противопоставление силы и ума. Давай другой аргумент. – Ла-а-адно, кэп, а если я боюсь, что у тебя будет доступ в мою комнату двадцать четыре на семь? Неужели ты не будешь считаться с моими чувствами ради продвижения по карьерной лестнице? – Фил притворно сложил брови домиком и выгнул губы на манер рыбы-капли. Илья приподнялся на локтях, смерил собеседника нечитаемым долгим взглядом и задумчиво изрёк: – Нет, я всё-таки не представляю, как ты профиль собирался сдавать с таким-то логическим мышлением. Того гляди, начну всем впаривать, что это вы на пару с Мещеряковым апокалипсис устроили, чтобы ЕГЭ не писать и итоговое тоже пропустить… Да шучу я, – он еле увернулся от брошенной подушки и победно улыбнулся, – доступ у меня и так есть, как, по-твоему, я сюда попал? Уж точно не по отпечатку пальца. – Кстати, хорошая идея, – Фил тряхнул кистью, на глаз прикидывая, под каким углом лучше кидать вещи, чтобы наверняка попасть в цель, – попрошу инженеров пофиксить это громадное упущение. – Я так понимаю, аргументы закончились? Вместо ответа в слишком рыжее и нахальное лицо прилетела вторая подушка. Смеясь и сбивчиво дыша, Илья поднял руки в знак капитуляции, но, когда Фил, смерив его подозрительным взглядом, опустил третью подушку угрожающих размеров, не выдержал и поинтересовался: – Так быть мне повышенным или не быть? – Ты бы этот вопрос «Растишке» в детстве задал, а не мне, – бросил беззлобно и вздохнул, окончательно сдаваясь. – Я подумаю. Ленивые взаимные подколки, превращающие ночное рандеву в увлекательное состязание в стиле «кто кого переострит», удивительным образом сглаживали всевозможные углы, смягчали резкие тени, пляшущие в полумраке комнаты. Последний кирпич защитной стены Черных покачнулся и с глухим стуком ударился о землю. Он снова выстроит укрепление с утра и для надёжности, может, выкопает ров, но здесь и сейчас, в безопасном пузыре собственной спальни, где даже время текло иначе, по-дружески перешучиваясь с внезапно ставшим очень близким человеком, Фил позволил себе выйти из укрытия. Его тянуло к Илье с какой-то неведомой силой, как будто, разоткровенничавшись, тот связал их запястья невидимой нейлоновой лентой. А может, он сделал это гораздо раньше, в повторяющихся кошмарах, каждый раз судорожно сжимая Фила в последних отчаянных объятиях. Хотелось вверить себя именно ему – не Арту, не Кире, а Муромову, человеку, который поднял белый флаг, свернул свои колючки и первый подставил беззащитный живот. Хотя бы на эту ночь. Они замолчали, словно распутали один клубок и ещё не нашли в потёмках нить следующего разговора, но тишина, нарушаемая только шелестом ночного ветерка и скрипом качелей где-то вдалеке, не давила неловкостью. Спокойная, хрупкая, очень интимная, она утягивала в мягкие объятия, ласково убаюкивала и заботливо прикрывала глаза. Фил, наконец дотянувшийся до воды, медленно и мерно пил, задумчиво уставившись в никуда. Илья заворожённо наблюдал, как плавно перекатывается кадык на тонкой бледной шее, не замечая, как на губах зарождается лёгкая улыбка и теплеют кончики пальцев. Он запоздало среагировал на вопросительный взгляд и, стушевавшись, ухватился за первую попавшуюся тему – как оказалось, ещё себя не исчерпавшую: – Но форму твою я всё равно носить больше не буду. Фил хихикнул: – Ты сейчас как в меме «Я не договорила». Ты ему слово, а он тебе… – Он многозначительно помолчал и продолжил, – да ради бога. Хотя уточек я бы оставил. – Ну так ты их и носи. – Вот и поношу. – Вот и поноси. Илья только расслабился, внутренне празднуя победу, как Фил, хитро ухмыльнувшись, сладким голосом пропел: – Работоспособность-то у тебя всё та же останется, так что форма роли особо не играет… Это так, приятный бонус был. Задетое муромовское самолюбие встрепенулось вспугнутой птицей, припоминая мальчику уроки обществознания в девятом классе: – А ты в курсе, что мне по трудовому кодексу нельзя работать больше семи часов в день, тем более по выходным? Жили бы сейчас нормально, тебя бы… – Жили бы сейчас нормально, тебе бы и работать не пришлось, – подхватил Фил, широко улыбаясь. – Всё, довёл, официально уволен. Делай чё хочешь, только замолчи, умоляю. – Е-с-с-с, – Илья сделал характерное движение рукой и довольно зажмурился. Свобода! Никаких больше дурацких поручений, тесных камзолов, золотых колокольчиков и горе-королей – хотя одного, как ни странно было это признавать, он бы всё же оставил. – Сейчас вы можете наблюдать удивительную картину, – пробился сквозь приятные мысли занудный голос, пародирующий районного экскурсовода, – освобождённый из крепостного рабства крестьянин впервые не ограничен в своих возможностях и сходит с ума от счастья. Что же повергло его в безумие? Узнаем через несколько минут, не переключайтесь, – он прервался, уворачиваясь от великодушно возвращаемой подушки, и оскалился. – Как мы вообще до этого договорились? Можешь же ты, Илюха, сводить любую тему к себе – поразительная способность. – Ну надо же мне хоть какой профит со всего этого получать, – Илья скромно похлопал заспанными глазками и не очень скромно зевнул. – В конце концов, хочешь жить – умей вертеться. – А ты жить прям очень хочешь, – Фил приподнял брови, словно сделал мысленную заметку, и снова легко улыбнулся. – Может, и хочу, – Муромов бросил быстрый взгляд на расслабленное лицо Фила, но, не решившись закончить мысль, замолчал. По ощущениям, он только что чуть не переступил тонкую, едва различимую границу – непонятно откуда возникшую, неизвестно как появившуюся, будто обращённые в прах злополучные рамки не вовремя решили напомнить, что сказка всё равно закончится, карета превратится в тыкву, а Золушка очнётся ото сна отнюдь не во дворце и не с Прекрасным Принцем. Как некрасиво со стороны собственного подсознания. С другой стороны, что посеешь – то пожнёшь, а посадить Илья успел только зёрна сомнений и тайных желаний, запрятав их в укромное, тёмное местечко в сердце. Садовод из него, предавшего олимпиадную экологию ради физики и профильной математики, оказался так себе: взращиваемые на химикатах тревожности и ревностно оберегаемые от всяких вредителей пестицидами проблем с доверием, семена дали соответствующий урожай – именно поэтому вновь повисшая тишина давила своей несуразностью, обнимая за шею липкими от пота ладошками, а в голову полезли всякие неприятные мысли. Илья пересилил себя и снова посмотрел на Фила: тот казался совсем не переживающим – переместился, чтобы оказаться напротив зеркала, и любовался собой, причёсывая взлохмаченные вихры и разглаживая кожу под глазами. Он выглядел таким непринуждённым и безмятежным, наконец оправившись от кошмара, став самим собой, и от него веяло таким спокойствием, ненавязчиво отодвигающим всю тревогу на второй план, что Илья не смог ничего поделать – приподнял уголки губ в мягкой улыбке. Чёрт. Фил и правда не переживал. Привычный обмен любезностями с Муромовым, который, несмотря на все проявления его небывалой неравнодушности, так и остался пубертатной язвой, отвлёк мальчика от дальнейшего погружения в собственные страхи. Ощущение чего-то тёплого и родного заполнило каждую клеточку его тела, заставив кошмар расцепить когтистые лапы, сдавливающие лёгкие, и уползти в бледнеющие размытые тени на полу. Не было ничего смущающего в том, чтобы быть таким не по-королевски растрёпанным и домашним, в одной только растянутой футболке, вертеться перед зеркалом и строить глупые рожицы, зная, чувствуя, что за ним наблюдают. Наблюдает человек, который своей мстительной натурой и языком без костей доводил до белого каления, человек, который держал на него столько обид, человек, чьи крепкие ненастоящие объятия были единственным лучиком света в непроглядной темени кошмаров. Для Фила тишина была невесомой и оттого почти незаметной. Она окутала мальчика флёром спокойствия, замедляя сердцебиение и приводя мысли в порядок. В его маленькой сказке она была не точкой после слова «конец», а запятой в середине страницы. Ему вдруг очень захотелось поделиться капелькой своего умиротворения с Ильёй: он повернулся, предвкушённо закусывая губу, ещё точно не зная, что собирается делать, и наткнулся на мягкий и внимательный взгляд янтарных глаз. Муромов сидел, обнимая себя и положив подбородок на острые коленки, и – Фил мог поклясться – едва заметно улыбался. Одно затянувшееся мгновение они смотрели друг на друга вот так честно, открыто, чувствуя, как сокращается метафорическое расстояние между ними, а потом Илья, моргнув, нарушил зрительный контакт, отвёл взгляд, и невидимая лента, подрагивая, снова натянулась. Наконец чувствуя себя в безопасности, Фил понял, как сильно он вымотался – и как сильно он хочет спать. Усталость легла на плечи тяжёлым одеялом, свернулась на коленях мурлыкающим котом, замыливая глаза и заставляя беспрерывно зевать. Он мог бы ничего не говоря отключиться прямо сейчас, стоило только положить голову на подушку и укутаться в мягкое покрывало, но Илья, всё обнимающий коленки в кресле и явно клюющий носом, такого отношения к себе не заслуживал – не после этой ночи. – Сколько время? – Он не смог подавить зевок, зажёвывая фразу, но Муромов, светлая голова, удивительным образом сообразил о чём речь. Подхватывая зевания, он бессмысленным взглядом уставился на наручные часы и через долгие десять секунд выдал: – Тридцать минут треть.. Нет, погоди, – он снова зевнул и нахмурился, – три тридцать… Пол-полчетвёртого, короче. Почти. – Он посмотрел на Фила, потом на запястье, и опять на Фила. В заспанных глазах мелькнула тревога. – Так нам вставать через, ща, сек, посчитаю – раз, два, три, – три с половиной часа! Ты вообще помнишь, что завтра, э-э-э, уже сегодня по плану? – Нет, что? – Фил подпёр щёку рукой, честно стараясь держать глаза открытыми. – Интервью, потом встреча с не помню, как их там, но это важно, обед, – внезапно оживившийся, он начал перечислять, загибая пальцы, но посмотрел на Черных, безмятежно дремлющего и пропускающего всё мимо ушей, и смягчился, – ладно, забей. Он неохотно признал, что время действительно позднее – раннее, но не суть – и спать по-настоящему хочется, а значит, пора возвращаться к себе. Его никто не гнал, он и сам никуда не хотел уходить: в кресле было уютно, на душе спокойно, а рядом с Филом – хорошо; но противные тревожные мысли, такие привычные и такие нежеланные сейчас, разъедали изнутри. Для него ничего не изменилось. Ему не рады. Ему нужно уйти. Илья отчаянно хотел остаться. Илья отчаянно не хотел будить Фила. Иррациональная забота – год назад он бы точно с удовольствием прервал сон Черных и всей компании заодно, засняв их в придачу на видео – не вызвала недоумения, только смиренный вздох. Глупо было бы игнорировать это и дальше. После кошмара Филу просто необходимо было спокойно поспать. Илья на пару секунд забыл, что, вообще-то, тоже заслужил отдохнуть как следует и, может, медальку за спасение метафорических утопающих. Маленькая муромовская вселенная снова с бешеной скоростью закружилась вокруг Фила. А что он скажет? А как отреагирует? А как отреагировал бы? Илья не знал. Он и до этого не понимал, как устроен мозг Черных, но, увидев, каким разным он может быть, практически добравшись до самой его сути, искренней, настоящей, Илья окончательно сдался – Фил был непредсказуемым погодным явлением, нерешаемой головоломкой, тем непроходимым уровнем на время в Candy Crush. Это завораживало. Муромов потянулся, с каким-то мазохистским удовольствием отмечая хруст затёкших мышц. Выпутался из объятий кресла – то никак не хотело отпускать – и, покачнувшись от неожиданной темноты в глазах, осторожно двинулся к двери. Злополучный парик он решил оставить в качестве прощального подарка. Возле выхода он замешкался, словно пытался ненадолго задержать часовую стрелку, подбирающуюся к роковой полуночи. Фил блаженно дремал, приоткрыв рот, и Илья еле подавил смешок. Он окинул спящего жадным взглядом ещё раз и с видимым сожалением надавил на дверную ручку. Быстро, чтобы не передумать. Получилось слишком резко – слишком громко. Тяжёлая дверь скрипнула (с такими-то ресурсами уж можно было позволить смазать петли!), грозно и неминуемо приближаясь к стене, и Илья заранее сжался и страдальчески сморщил лицо в ожидании гулкого удара. Позаботился, называется. Хорошо ещё, если половину дворца не разбудит. Внезапный звук, эхом пронёсшийся по комнате, бесцеремонно растормошил Фила – тот вздрогнул и заозирался, беспомощно хлопая глазами. – Не-не, я слушаю, – забормотал сонным голосом, безуспешно ловя ускользнувшую мысль, – обед, да-а-а, – он замолчал, растворяя последнее слово в зевке. Наконец наткнувшись взглядом на Илью, неловко замершего в дверном проёме, он выдохнул и пусто уставился на Муромова из-под слипающихся век. Широко зевнул, с силой потёр лицо, отгоняя дрёму, снова посмотрел на нарушителя спокойствия – на этот раз чуть осмысленнее, – а потом расплылся в улыбке и тихо резюмировал: – Муромов. Илья почувствовал, как от волнения потеют ладошки. Шестерёнки в голове Фила нехотя завертелись, обрабатывая зафиксированную информацию. Грохот, распахнутая дверь и Илья, почти слившийся со стеной, с лицом котёнка, разбившего любимую кружку хозяйки во время игры. Илья… Илья! Сложив два и два, Фил, кажется, впервые за последнее время, получил не тревожную кособокую пять, а уверенную четыре. – Ты уходишь? – Вопрос прозвучал не так, как планировалось: взволнованно, с капелькой неподдельного испуга. Фил страдающе сложил брови домиком (напоминало, скорее, фигурную скобку), бессознательно теребя в пальцах край одеяла, и жалобно протянул, – не уходи-и. Илья хотел было отшутиться, но не стал – не смог. Слова застряли в горле ровно в тот момент, когда колючая броня была почти одета, когда Илья вдруг осознал, как они выглядят со стороны: он, полностью вооружённый, собирающийся обратно во тьму, и мягкий, уязвимый Фил, покинувший ради него неприступную башню, тянущий его в безопасную нейтральную зону. Илья сглотнул. Сердце сладко заныло, празднуя окончательную и бесповоротную победу над тревожным разумом. – Ладно, – почему-то получилось шёпотом. Он нервно вытер ладони о пижаму, не зная, что делать. Шагнул в сторону кровати, потом дёрнулся, чертыхаясь, потянулся к злополучной двери, и, пока та степенно закрывалась, разглядывал ближайшую стену, успокаивая сбившееся дыхание. Он чувствовал на себе чужой взгляд – внимательный, тревожный, прожигающий сквозную дыру. Фил не переставал хмуриться, сосредоточенно следя за передвижениями Ильи, и слегка расслабился, лишь когда тот неуверенно подошёл к кровати. Он мялся и топтался на месте, почему-то избегая смотреть в филовы глаза, не спеша сделать последний шаг. Как будто хотел уйти. – Сядешь? – Голос предательски дрогнул, но Фил, погнав глупые мысли прочь, взгляда не отвёл: наоборот, нахмурился сильнее, словно бросая вызов. Он не заметил короткую улыбку принятия, не услышал глубокого вдоха, на несколько мгновений, снедаемый сомнениями, погрузившись в посткошмарное состояние. Так странно было снова вернуться к неловкости, недосказанности и недоверию, хотя сейчас они оба были открыты, они оба желали недавнего тепла. Они оба боялись. Перешагнуть самую последнюю черту, за которой не было ничего – только тишина и покой, чистый холст для их истории, – что могло быть сложнее? – Двигайся, – матрас слегка прогнулся, когда Илья не особо грациозно прополз к изголовью, оказываясь напротив настороженного Фила. Он немного поёрзал, устраиваясь поудобнее, и непринуждённо потянул на себя одеяло. – Тебе нормально вообще спать на таком мягком матрасе? Это же для позвоночника ужасно вредно, ещё и неудобно. Слегка ошарашенный беспечностью, не присущей только что мнущемуся и сомневающемуся человеку, Фил послушно разжал пальцы, позволив многострадальному одеялу ускользнуть в муромовские ладошки. На каком-то глубинном уровне он догадывался, что Илья разыгрывает спектакль – отчего-то знал, как напряжено его тело, как неровно бьётся сердце, как путаются мысли, – но разве это имело значение? Важно было, что Илья перешагнул – переполз – последнюю черту, и теперь протягивал Филу палочку-выручалочку, неловко улыбаясь с чистой стороны холста. Оставалось только взяться за второй конец, сделать шаг и… – А мне удобно, уютно и мягко, – морщинки на лбу разгладились, когда неверящий взгляд смягчился, а уголки губ дёрнулись вверх. – Всю жизнь о такой мечтал. …перепрыгнуть жирную чёрную линию, проведённую злодейкой-судьбой. Илья, с детства спавший на жёстких ортопедических матрасах (дорогущих, между прочим) и всё равно заработавший сколиоз первой степени, только осуждающе цокнул. – Мне искренне жаль твой позвоночник. – Живём один раз, – Фил шутливо отмахнулся, а потом, прерывая не успевшую затянуться паузу, робко кивнул в сторону Ильи и тихо спросил, – можно? – Так твоя же кровать, – Илья наклонил голову, в открытую разглядывая Фила, сжимая под одеялом потеплевшие ладони. Казалось, всё внутри него замерло в предвкушении, только губы непроизвольно растягивались в мягкой улыбке. – Ага-а-а, я просто, – запнувшись, Фил смущённо отвёл глаза и обхватил себя руками. Илья всё смотрел – выжидающе, успокаивающе, – будто напоминал, что они находятся на безопасной стороне, они свободны и никаких глупых установок не существует. Фил ему верил. Он вздохнул, отбрасывая последние сомнения, и осторожно перебрался к изголовью. Рядом с Ильёй было до ужаса тепло, и Фил не мог ничего с собой поделать – свернулся клубочком, практически утыкаясь носом в муромовское бедро. Он почувствовал, как на него опустилось тяжёлое одеяло, заботливо подоткнутое по краям, как слипаются глаза, как он постепенно проваливается в сон – не пугающую темноту кошмара, а тихое и спокойное место, напоминающее дом. Тихо и спокойно было здесь и сейчас, когда рядом сидел настоящий Муромов, живой, тёплый, принимающий, который не собирался пропадать, который снова первый протянул руку утопающему и больше не отпускал. Хотелось прижаться ещё ближе, переплести пальцы, чувствовать его наяву. Сон мог подождать. – А всё-таки прошивку лакея не обманешь, – Фил не видел лица собеседника, но услышал глубокий-глубокий вздох. Его фраза не была подколом или насмешкой, скорее задумчиво протянутым беззлобным подшучиванием над самой ситуацией, поэтому Муромов не должен был оскорбиться – но всё же таково было их ставшее родным привычное общение, и Фил довольно хмыкнул, когда Илья проворчал: – Будешь выделываться – одеяло заберу. Ты, кажется, спать хотел? – Хотел, – согласился Фил и бессовестно продолжил говорить. – А ты? – А я тебя тут охраняю, если по мне ещё не понятно. Могло показаться, что в его голосе проскользнули раздражённые нотки, но Илья не злился по-настоящему – наоборот, ему действительно нравилось сидеть, утопая в мягком матрасе, пока Фил расслабленно и доверительно лежал совсем рядом, нравилось ощущать тепло его тела, нравилось, что теоретически можно было коснуться его волос, а ещё более теоретически – забыться и осторожным движением взлохматить светлую шевелюру. Здесь было хорошо, казалось, время никуда не двигается. Хотелось закрыть глаза, выкинуть все мысли из головы и сидеть так вечность, чувствуя его присутствие, слушая его дыхание. Не в обиду Филу – в будущем Илья бы с удовольствием говорил с ним часами, – но сейчас любые слова казались бессмысленными, и единственным, что ощущалось действительно важным, было нахождение рядом с ним. Откровения, остроты и вербальные проявления тщательно скрываемой заботы надёжными кирпичиками выложили дорогу к свету, к бесконечным доверию и мягкости и сейчас могли отойти на второй план. Так думал Илья – и всё же Фил был совершенно другим, был собой. Разве сегодня они не учились искать компромиссы? – Может, тебе колыбельную спеть? Теперь различить удручённо-ироничный подтекст не составляло никакого труда, но никогда не дремлющий внутрефиловский чертёнок ухватился за щедрое предложение, проигнорировав явную шутку – в напоминание, что не стоит разбрасываться словами. – Спой, – он прикрыл глаза, проигрывая дрёме, растягивая губы в довольной улыбке, ласковым пушистым котом оплетая Илью, прижимаясь так близко, что от реального соприкосновения их разделяло только тяжёлое одеяло. До ужаса тепло и отчего-то совершенно не смущающе, как будто так и должно было быть – сейчас, завтра, всегда. Правильно, хорошо, безопасно. Как возвращение в давно оставленный дом, заставший счастливое беззаботное детство. – Да ради бога, – Илья делано прокашлялся, подавил смешок и фальшиво затянул: Тили-тили-бо-о-ом, закрой глаза скорее…– Тут, правда, ему пришлось прерваться, когда его несильно ткнули в бок, таким оригинальным способом выражая просьбу замолчать ради этого самого бога. Фил, явно не поддерживающий самовыражение в любом его проявлении, удовлетворённо хмыкнул, и вскоре Илья услышал – почувствовал, – как замедлилось и выровнялось чужое дыхание. Он рискнул посмотреть на наконец заснувшего мальчика и не смог сдержать мягкой улыбки: таким безмятежным он был. Оставшись наедине с собой, Илья с удивлением осознал, что окружён тишиной: сумбурные мысли затихли, растворились в пространстве, и в голове было абсолютно пусто, будто кто-то только что очистил кэш. Думать не хотелось, казалось, на одну лишь попытку пришлось бы потратить всю стамину, но и необходимости как можно скорее заполнить пустоту не было – она не давила, не отпечатывалась на барабанных перепонках глухим гулом, не скручивала внутренности в болезненный склизкий комок, как делала обычно, а обволакивала мальчишку незримой бабушкиной шалью, навевая приятную усталость. Илья вряд ли бы сказал, когда в последний раз мог позволить себе не существовать в порочном кругу навязчивых мыслей, не подвергать сомнению каждый выбор и не опасаться за жизнь, а просто быть – вот таким беззаботным и до смешного счастливым, деревенским котом, греющимся на солнышке. Он не заметил, как заснул, так и оставшись сидеть в жутко неудобной позе – по мнению Фила, конечно. В какой-то момент он просто позволил глазам сомкнуться на пару секунд, а потом бесконтрольно уронил голову на грудь. Пожалуй, он мог простить Фила за прерванный сон. Уже простил. Никто не застал занимающийся рассвет, не увидел, как выцветают тени полумрака. Они были не в комнате, не в Питере и даже не в Энвелле – где-то совершенно далеко ото всех, но так близко друг к другу. Рядом.