i'll give it another chance!

у шанса всегда была такая нелепая, почти жалкая влюбленность в одного работника пиццерии.  типа, очень неловкая. речь идет о таком уровне стыда, когда он специально подстраивал время прогулок, чтобы "случайно" проходить мимо окна. такой тип влюбленности, который превращает ваш мозг в сыр и заставляет вас говорить глупости, например, «вау, обожаю это... распределение сыра», стоя в очереди с трясущимися руками и тремя долларами монетами.   это была даже не обычная влюбленность. это была влюбленность, которая медленно захватывает вашу повседневную жизнь, как какой-то странный вирус. он обычно просто... владел казино, проигрывал последние деньги на обед, устанавливал сомнительный зрительный контакт с игровым автоматом и называл это продуктивным вторником. сейчас? а сейчас он высчитывал точную минуту начала смены эллиота, чтобы он мог “случайно” появиться, когда эллиот работал на кассе. он говорил себе, что это из-за пиццы. которая, конечно. была действительно хороша. но стоили ли эти двадцать долларов в неделю, которые он должен был отдать на аренду? нет. даже и близко нет.  шансу даже пицца не очень нравилась. но ему нравился эллиот. эллиот, от которого всегда исходил слабый запах орегано и космической безопасностью. эллиот с мягкими руками, которые касались его, когда он возвращал сдачу — сдачу, которую шанс на 90% уверен, что тот намеренно опустил. он так привык к хаосу. привык играть с такими вещами, как аренда, гордость и желудок.  но... это было по-другому. как ставка на что-то хорошее.  на что-то реальное.  на что-то, что на самом деле может навредить... если не сработает.  и дело в том, что эллиоту даже не нужно было ничего делать, чтобы заставить шанса так накрутиться.  эллиот мог сказать «с вас 3,45 доллара», а шанс будет мысленно сочинять клятвы. он мог вручить ему чек, и шансу пришлось бы физически сдержать себя, чтобы не прошептать спасибо, мой сеньор. шанс не помнил точный момент, когда он начал влюбляться в эллиота. это не было похоже на удар молнии или мультяшное сердечко, выпрыгивающее из его груди.  это было медленнее.  хитрее. это как осознание в середине разговора, что вы слишком долго улыбаетесь, или замечаете, что вы постоянно упоминаете кого-то в историях, которые вообще не имеют к нему отношения. ему просто... нравился эллиот. больше, чем он предполагал. больше, чем он был готов. всё началось с малого. шансу понравилось, как эллиот сказал что-то вроде «привет», как будто это было не просто мимолетное приветствие, а настоящее признание. как будто он увидел его. не просто парня, который всегда пах как казино и носил чувство вины в заднем кармане — его. и у эллиота был такой голос, который каким-то образом заставлял всё звучать по-доброму. даже «ты хочешь чтобы это было разогрето?» звучало как песня о любви, исходящая от него и боже, он хотел узнать эллиота. не просто эллиота из пиццерии. не просто эллиота «привет, приятной ночи». он хотел узнать, какую музыку эллиот ставил, когда убирался в своей квартире или доме или где-то ещё. плакал ли он когда-нибудь в кино. любил ли он грозы или нервничал, когда гремел гром. был ли он когда-нибудь влюблен — и чувствовал ли он что-то подобное. потому что, по воле случая, это уже было не просто увлечение. это было что-то более странное, нежное и немного пугающее. шанс не знал, когда его влюбленность в эллиота перестала быть забавной и стала чем-то… опасным. В эмоциональном плане, по крайней мере. сначала это была шутка. глупое маленькое ха-ха в его собственной голове. типа, о нет, у парня с пиццей добрые глаза, я обречен. он говорил себе, что это просто скука или, может быть, одиночество в милой обертке. это просто произошло. в одну минуту он занимался своими делами, жаждал подкрепиться и отвлечься, а в следующую он уже строил целую воображаемую жизнь вокруг какого-то парня по имени эллиот, который вручил ему чек и сказал: «хорошего дня», как будто это что-то значило. очевидно, нет. эллиот, вероятно, говорил это всем. но попробуйте сказать это мозгу шанса, который уже решил, что слова эллиота «хорошего дня» эквивалентны предложению руки и сердца и юридически обязывающим эмоциональным обязательствам.  это росло. медленно. скрытно. как песня, которая начинается тихо и каким-то образом заканчивается всей твоей личностью. и шанс не знал, что с этим делать, кроме как появляться. снова и снова. неловко, с надеждой и безнадежно в равной степени.  это заставило шанса остро осознать свою собственную странность. то, как он слишком старался не стараться. то, как он репетировал, что сказать по дороге туда, и всё равно умудрялся ошибаться, как только видел лицо эллиота. он ненавидел, как его мозг становился мягким возле него. ненавидел то, как он слишком анализировал мельчайшие вещи — например, однажды эллиот сказал «увидимся» вместо обычного «хорошей ночи», и он проводил дни, размышляя, значит ли это что-нибудь.  ему нравилось, как эллиот всегда дважды стучал по стойке после того, как кому-то звонил. как легкий тик, тайный ритм, известный только ему. ему нравилось, как эллиот произносил слово «всего» — немного растягивая, словно смакуя его.  ему нравилось, как эллиот убирал волосы с глаз тыльной стороной руки, а не ладонью. ему нравилось, что эллиот никогда не торопился, никогда не огрызался, даже когда все были забиты и кто-то кричал о пропавшей части ранчо. эллиот был таким обычным. и каким-то образом это делало ситуацию ещё хуже. эллиот не был ярким или драматичным. он не был загадочным или резким. он просто стоял за прилавком в своей униформе и спрашивал: «это всё, что тебе нужно на сегодня?», и мозг шанса замыкался, как опрокинутый торговый автомат. он даже не мог больше отвечать на обычные вопросы. эллиот говорил: «здесь или с собой?», а шанс отвечал что-то вроде «да» или «вероятно». однажды он сказал: «спасибо, и тебе тоже» после того, как эллиот сказал ему: «приятного аппетита», а затем, выходя, споткнулся о дверной косяк. он почти так и не оправился эмоционально после этого. для шанса, надежда и любовь были самой опасной ставкой из всех. и он уже поставил всё. ---  план был прост.  зайти. заказать пиццу.  флиртовать, как ни в чем не бывало. как человек.  может быть, немного умереть внутри, но как бы очаровательно. а затем уйти.  легко. чисто. эмоционально выживать. шанс репетировал это раз двенадцать. он смотрел в зеркало, подходил и даже шептал реплики себе под нос, словно готовился к выступлению на Бродвее, а не стоял перед самой обычной, самой настоящей пиццерией с потными ладонями и сердцем, исполняющим не в том темпе соло на барабанах. он глубоко вздохнул. размял плечи. нормально. спокойно. непринужденно. он толкнул дверь. колокольчик над ней зазвенел, мгновенно оповестив его болезненно радостным звоном. и вот он. эллиот.  у стойки.  улыбается. эта глупая мягкая улыбка, которая заставляла шанса чувствовать, будто его только что благословило маленькое лесное божество. «привет, добрый день», — сказал эллиот, словно шанс не был ходячей катастрофой. «как обычно?» как обычно. шанс чувствовал себя так, словно кто-то только что вручил ему свидетельство о браке. или может быть, договор аренды общей квартиры с кроликом, парными кружками и ночными походами за продуктами. «э-э, да», — сказал он, и голос его дребезжал, как виниловая пластинка неоригинального бренда. «как обычно!» эллиот снова улыбнулся — той самой улыбкой — и забарабанил по кассе в спокойном, отработанном ритме, словно это не было чем-то особенным. словно он только что не разбил реальность шанса случайным актом памяти. «пепперони, да? средней прожарки?» «да. это я. пепперони. просто парень. который ест пиццу. регулярно. обычная еда». эллиот поднял взгляд, всё ещё улыбаясь: «что-нибудь выпьем сегодня?» шанс запаниковал. его мозг кричал: «будь спокоен, будь спокоен, будь расслаблен, РАССЛАБЬСЯ!», а вместо этого вышло: «есть ли у вас что-нибудь, что лечит от того, что тебя замечают??» наступила минута тишины, а затем — к счастью — эллиот рассмеялся. по- настоящему рассмеялся. смех был мягким и ярким, и позвоночник шанса словно расплавился, превратившись в пудинг. «э-э, нет», — сказал эллиот, все ещё улыбаясь. «но у нас есть апельсиновая газировка». «это подойдет», — сказал шанс, стараясь не сгореть. эллиот протянул ему чек. их пальцы соприкоснулись. он такой беспорядочный. возьми себя в чертовы руки, шанс! «десять минут», — сказал эллиот. «я позову тебя, когда всё будет готово». «круто», — сказал шанс. «я буду здесь. притворюсь тем, кто знает, что делает». на этот раз эллиот не засмеялся, но снова улыбнулся — мягко, словно его не смущал то что шанс в таком беспорядке. как будто он думал, что это как-то… умилительно. шанс сел, продолжая выполнять гимнастические упражнения, и уставился на свою апельсиновую газировку, словно в ней были ответы. он отпил апельсиновой газировки и тут же пролил каплю себе на подбородок. идеально. превосходно. как раз то, что ему было нужно. он вытер её рукавом, как енот на деловой встрече, небрежно взглянув вверх, чтобы убедиться, что эллиот этого не заметил. он заметил.  эллиот притворялся, что нет, что было ещё хуже.  это было милосердие. а шанс не мог справиться с милосердием. не от мальчика с красивыми руками, мягким голосом и памятью святого. он спустился ниже за стол, глядя в глубины своего стакана с газировкой, словно он мог превратиться в черную дыру и в конце концов поглотить его целиком. это не было влюбленностью. это была ситуация.  полномасштабный сценарий эмоционального заложничества.  эллиот улыбнулся ему, как будто он имел значение, и теперь шанс планировал их пенсионный фонд. например, что если бы они жили в маленьком доме с плохой сантехникой, но очень хорошим освещением? что если бы они завели собаку? что если бы эллиот готовил завтрак по воскресным утрам и называл его «малыш» тем же нежным голосом, которым он говорил «как обычно»? о боже. шанс физически покачал головой. ему нужно остановиться. он зациклился. он активно зацикливался на публике, из-за человека, который вручил ему чек и знал, как управлять печью для пиццы. что с ним не так? он оглянулся. эллиот все ещё стоял у стойки, занимаясь своими делами, вероятно, думая о обычных человеческих вещах, как запасы или соотношение соусов, а не о, ну знаете, глубокой тоске души одного клиента. шанс оглянулся на свою газировку. она зашипела, и это показалось ему осуждающим. соберись, — подумал он. — ты буквально сидишь здесь и фантазируешь о совместных налогах с человеком, который угостил тебя апельсиновой газировкой. пицца поспела ​​точно в срок, потому что, конечно же так и было. эллиот позвал его по имени — нормально, легко — и шанс чуть не споткнулся о собственные шнурки, пробираясь к стойке. «приятно пахнет», — сказал шанс, как будто говорящий впервые. эллиот передал коробку обеими руками, как будто это было что-то священное. «надеюсь, она попадет в точку». шанс подумал что-то сказать — ты попала в точку, на самом деле, или может, выйдешь за меня? — но вместо этого он просто кивнул, как ошеломленная золотая рыбка, и пробормотал: «да. спасибо. ты тоже. я имею в виду — эээ. черт возьми, да». он вернулся к своему столу, щеки пылали, в руке была пицца, мозг горел. он ел медленно, что было для него странно. обычно он вдыхал пищу так, словно это было отведенное на определенный промежуток времени событие. но это было похоже на мгновение. словно если бы он растянул прием пищи, то мог бы притвориться немного дольше. притвориться, что эллиот не смотрел прямо на него этими глазами, этим голосом и этой нежной, оружейной добротой. каждый кусочек имел привкус чего-то грустного и теплого. не в плохом смысле. просто в том смысле, что «я знаю, что это не может быть чем-то особенным, но я все равно этого хочу». он старался больше не смотреть на стойку.  не удалось. эллиот теперь помогал кому-то другому, снова улыбаясь, но уже не той улыбкой. это был стандарт обслуживания клиентов. та, которую шанс получал раньше? эта казалась чуть-чуть... больше. или, может быть, это было просто желаемое за действительное. мозг игрока, читает слишком много информации с каждого движение, каждого взгляда, как будто все это было частью космической тайны. он вытер руки салфеткой. сделал последний глоток апельсиновой газировки. пора уходить, пока он не превратился в полную лужу смущения на линолеуме. он упаковал оставшуюся пиццу — половину из неё он так и не съел, но он все равно пришел не ради еды. на самом деле, нет. проходя мимо стойки, он слегка помахал рукой. небрежно. холодно. как будто он не испытывал эмоций, сидя за столом последние двадцать минут. эллиот поднял глаза. «удачного дня, шанс». вот оно снова. его имя. «тебе тоже, малой», — сказал шанс, криво улыбнувшись, сердце в восторге, делает сальто назад.. он не споткнулся на выходе. чудо. он шагнул на прохладный воздух, держа в руке коробку с пиццей, грудь сжалась так, что было не больно. просто... тянула. он медленно шел по кварталу, как будто если бы он двигался слишком быстро, момент мог бы ускользнуть от него.  он был неуклюжим куском дерьма, но он вернется ко второму раунду...  ----- ему нужен был воздух. он только что вышел из пиццерии. не в драматическом смысле, хотя он и был драматичен. скорее в духе «если я продолжу здесь сидеть, то начну рисовать инициалы эллиота капельками на моем стакане с газировкой». воздух ударил в него, словно кнопка перезагрузки — прохладный, немного резкий, небо темнело в начале вечера. на улице было тихо. лишь изредка проезжала машина, да легкий ветерок дергал его за рукава. он прислонился к кирпичной стене, всё ещё держа в руке свой напиток, как человек, пытающийся выглядеть непринужденно, а не как человек, который вот-вот попросит вселенную объясниться. одно дело флиртовать за покерными столами и выигрывать выпивку с ухмылкой. такие вещи были безопасны. перформативны. мышечная память. там были свои правила. но это? эта влюбленность? эта глупая, трепещущая, медленно сгорающая вещь? ощущение было такое, будто стоишь в доме с зеркалами, в которых нет отражения. как будто смотришь на кого-то и видишь всё, чем ты не можешь быть, и все равно хочешь держать его за руку. он не был создан для этого.  не для чувств. не для нежности. не для таких людей, как эллиот. речь шла о том, что кто-то помнил его имя, и не потому, что он был должен ему денег или он чего-то хотел, а просто... потому что. он закрыл глаза. глубоко вздохнул. ладно. ладно, ладно. с ним все в порядке. он был спокоен. он был взрослым мужчиной, у которого была любовь и пицца, ожидавшая его внутри, и он не собирался плакать из-за этого. ещё нет. --   раунд 2. он снова это сделал. что, честно говоря, было своего рода безумием. нормальные люди не влюбляются до разрыва сердца в разносчика пиццы, а затем охотно возвращаются за добавкой. но шанс не был нормальным. шанс был игроманом. существом хаоса. человеком, который смотрел на эмоциональное солнце и говорил: а что, если я просто продолжу смотреть. он говорил себе, что дело в пицце. но это не так. дело никогда не было в пицце. его ладони уже вспотели к тому времени, как он добрался до двери. он остановился. поправил пиджак, словно это имело значение. глубокий вдох. просто зайди. порядок. веди себя естественно. или как там это называется у тебя. он толкнул дверь. звякнул колокольчик. его ударил знакомый запах — тесто, сыр и сожаление. а потом — эллиот. за прилавком то же мягкое выражение лица, что снова заставляет мир пошатнуться. случайно почувствовал, как его грудная клетка согнулась, словно садовый стул. эллиот поднял глаза, и вот оно —узнавание. не просто вежливое. не просто «о, постоянный клиент».  нет. его улыбка на самом деле стала ярче. «привет, добро пожаловать обратно», — сказал эллиот. «как обычно?» шанс чувствовал себя человеком, который одновременно живет и умирает. «ага, да», — сказал он, уже нащупывая свой кошелек, словно здание могло исчезнуть, если он не заплатит немедленно. эллиот постучал по кассе, в том же ритме. непринужденно, спокойно. вероятно, не подозревая, что шанс был в секундах от того, чтобы написать стихи о его запястьях. «ты как раз вовремя», — добавил эллиот. «мы только что достали свежие из духовки». мы. боже. это было больно. какое крайне опасное местоимение. «круто», — сказал шанс. «мне нравятся… свежие вещи. не то чтобы… мне также не нравились… не свежие вещи. просто, знаешь. еда. в плане еды». пауза. затем, каким-то чудесным образом, эллиот рассмеялся. не громкий смех. не громкий и не показной. просто мягкий, теплый звук, который попал прямо в грудь шанса и немедленно затих. «ты молодец», — сказал эллиот, и, черт возьми, он сказал это так, словно имел это в виду. словно нервный лепет шанса была не предупреждающим знаком, а чем-то достойным улыбки. словно он не возражал против беспорядка. как будто, возможно, ему это даже нравилось. и это? это была проблема. опасная, способная погубить мир, дестабилизирующая существование проблема. шанс забрал чек ​​так, будто он был радиоактивным. «я, э-э, пойду, посижу. там. как... сидящий человек». «конечно», — сказал эллиот, все ещё улыбаясь, как будто предложение имело хоть каплю смысла. «я принесу её тебе, когда она будет готова». шанс остановился. просто — замер. на полпути. на середине существования. принесу её тебе. он собирался её принести. ему. лично. руками. и зрительным контактом. и, вероятно, с ещё более разрушительно мягким тоном голоса. словно это была обычная встреча за обедом. словно шанс был тем, кто заслуживал обслуживания за столом, а не тактического эмоционального вмешательства.   он в оцепенении дотащился до своего места, в его мозгу произошло короткое замыкание, словно в горящем игровом автомате. сел. уставился в пространство. принесу её тебе. как будто это было нормально.   как будто он был нормальным.   но — внимание, спойлер — он им не был.   он сложил чек и развернул его. сложил его снова. это был флирт? это был просто хороший сервис? это была прелюдия к его полному социальному краху?   он не знал.   он не мог знать.   потому что эллиот снова улыбнулся ему, и теперь все представление шанса о времени стало размытым.   он уставился на свою газировку, словно она могла дать ему ответы. он увидел приближающегося эллиота ещё до того, как тот успел что-то сказать. сначала его внимание привлекло движение — эллиот передвинул коробку с пиццей через прилавок, а затем обошел её, вместо того чтобы просто крикнуть, как в прошлый раз. по направлению. к нему. и вот тут абсурд достиг своей полной силы. эллиот не нес коробку. нет, он перенес её через прилавок обеими руками, медленно и уверенно, как ребенок, толкающий игрушечный грузовик по песку, как будто это была продуманная, бережная миссия. как будто пицца заслуживала торжественного подхода. а шанс? шанс сходил с ума. он сел прямее. слишком прямо. позвоночник был жестким, как у военных. воздух казался слишком густым, ладони были липкими, и по какой-то причине он держал салфетку так, словно это был спасательный плот. эллиот дошел до края прилавка и, все ещё держал коробку, словно она была священной, завернул за угол. теперь он шел к нему. к нему, словно это было чем-то, что делают нормальные люди. «доставка для парня, который любит всё свежее», — сказал эллиот с легкой улыбкой. шанс моргнул. он внезапно остро осознал каждую часть своего тела. его ноги были похожи на спагетти. его позвоночник был совершенно фальшивым. его руки — подождите, где руки. куда они делись? что это была за непринужденная поза?!  кто знает.   «пепперони средней прожарки», — сказал эллиот, останавливаясь перед столом и в последний раз осторожно толкая коробку, словно вручая священный артефакт. «очень свежая. только для тебя».   шанс открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное. что-то кокетливое. что-то человечное.   вместо этого он поперхнулся воздухом и сказал: «о, круто».   круто. гениально.   эллиот, казалось, не был смущен. просто улыбнулся той самой мягкой улыбкой, которая заставляла шанса хотеть сделать неловкие вещи, например, купить тостер и успокоиться. или связать свитер. или написать ужасные стихи.   «наслаждайся», — сказал эллиот. «дай мне знать, если тебе понадобится что-то ещё».   что-нибудь ещё. например, салфетки. или священник. или полная эмоциональная перезагрузка.   «обязательно», — сказал шанс голосом на октаву выше, чем следовало бы, отдавая честь одним пальцем, словно маленький, неисправный робот. эллиот вернулся к стойке. его шаги были легкими. его волосы были в той раздражающе идеальной прическе, когда они слегка растрепались, и каким-то образом создавалось впечатление, будто он читает стихи в парках. шанс уставился на коробку с пиццей. он даже ещё не открыл его. она была ещё теплой, все ещё источала тот запах свежей выпечки, который должен был вызвать у него голод, но всё, что он чувствовал, было не в себе. принесу её тебе, эхом отозвался его мозг, как будто оно пыталось уничтожить его намеренно. как будто оно точно знало, что делает. не нести. не бросить. принести. как будто это что-то значило. словно эллиот хотел, чтобы этот момент растянулся немного дольше. чтобы его заметили. как будто он знал. шанс наклонился над столом, закрыл лицо руками и выдохнул с такой силой, что чуть не присвистнул. «я умру в этом дерьме», — пробормотал он пицце. «вот как это заканчивается». пицца ничего не сказала. что было честно говоря добрее, чем то, что бы ни происходило в его мозгу. ---- раунд 3. шанс не собирался уходить. он сказал себе это раз двенадцать. может, тринадцать. это граничило с мантрой. сегодня никакой пиццерии. никакого зрительного контакта. больше никаких возможностей издавать странные звуки парню, у которого, вероятно, просто отличные навыки обслуживания клиентов и лицо вылепленное добрыми божествами. но его машина все равно туда поехала. и каким-то образом его ноги вошли.  теперь все должно было быть в порядке. рутина. он уже делал это. дважды. он выжил. едва. и всё же, вот он здесь — вспотевшие ладони, сердце, занимающееся паркуром, и голова, полная абсолютной чепухи, типа а что, если ты ему тоже нравишься и а что, если ты на этот раз подавишься собственным именем. и там был эллиот. за прилавком. сияющий и нормальный, и с тем же мягким выражением лица, как будто шанс не провел последние сорок восемь часов, слишком подробно анализируя перетаскивание коробки с пиццей, словно это было древнее писание. солнечный свет, льющийся через окно, ударил по нему тем отвратительно кинематографичным образом, как будто вселенная лично пыталась унизить случай идеальным освещением. «хэй», — сказал эллиот, улыбаясь так, словно имел это в виду. как будто шанс не был просто очередной сделкой. «с возвращением». рот шанса сделал что-то, что могло быть приветствием. неясно. эллиот слегка наклонил голову, уже потянувшись к кассе. «как обычно?» «на самом деле, я…» шанс замялся. «я подумал, что… можно изменить». эллиот помолчал. «да?» он не казался удивленным. просто... заинтересованным. не осуждающим. не перформативным. просто слушающим. «что-то действительно сырное», — сказал шанс. «как эмоционально безрассудное количество сыра». улыбка эллиота стала шире, мягкой и понимающей. «понял. тебе нужен наш самый сырный, самый структурно несостоятельный вариант». «я хочу принимать решения, о которых пожалею утром», — сказал шанс. «но типа, вкусно». «понял», — сказал эллиот, улыбаясь, когда он пробил в заказ. «эмоционально безответственный сыр. сейчас будет». он распечатал чек ​​и передал его. и — конечно же — их пальцы соприкоснулись. и — конечно же — душа шанса немедленно попыталась вырваться из его тела. «десять минут», — мягко сказал эллиот, его глаза слегка прищурились от чего-то слишком мягкого, чтобы быть законным. «я принесу её». шанс кивнул. «круто. отлично. я... пойду сяду и притворюсь нормальным человеком!» он едва доковылял до кабины, сел и тупо уставился в окно, словно оно могло дать ему жизненный совет. но этого не произошло. что, черт возьми, он делал. это не было чем-то особенным. эллиот был просто добрым. людям позволено быть добрыми.  из-под стола он вытащил монету. черт, он собирается поставить на что-то глупое.  орел — признание, решка — просто пошло всё на хрен.  он вздыхает про себя, прежде чем подбросить монету, едва не потеряв её из-за дергающегося большого пальца.  вот она и приземлилась.  орел. о, черт. его голова резко поднялась. и вот оно снова. эллиот, волочащий коробку с пиццей по стойке. медленно. неторопливо. ладони нежно надавливали на крышку, направляя её, словно она была хрупкой. или священной. или, может быть, просто… стоящей того, чтобы потратить на неё время. случайно забыл, как работают легкие. эллиот обогнул прилавок, направился к столу и все так же осторожно потащил коробку по краю. «наслаждайся», — сказал эллиот с нежной улыбкой. затем эллиот мягко добавил: «я рад, что ты вернулся». шанс застыл.   «что?» эллиот прислонился бедром к стенке кабинки. не драматично — просто… оставаясь. присутствующим.   «я имею в виду», сказал эллиот, «я задавался вопросом, придешь ли ты. после прошлого раза».   желудок шанса сделал что-то жестокое и странное. «э-э. почему я не должен был?»   эллиот пожал плечами, но это было такое пожатие, за которым стояла мысль. «я не знаю. иногда люди исчезают. даже после чего-то хорошего. особенно после».   шанс сглотнул. «это… приятно?»   эллиот наклонил голову. «ты так не думаешь?»   «я имею в виду — да. я просто — я не знаю, сделал ли ты это. или ты просто был, типа... вежливым».   эллиот слегка улыбнулся, почти застенчиво. «ты думаешь, я таскаю пиццу через прилавок из вежливости?»   шанс открыл рот. закрыл его. «мне кажется, я всё время в замешательстве».   и эллиот — любезно — не смеялся над этим. он кивнул, как будто понял.   «я поспорил сам с собой», — сказал он после паузы. «думал, что ты вернешься через три дня. взял твою пятерку. я чуть не проиграл».   шанс уставился на него так, словно он только что начал говорить на новом языке. «ты делал ставку на меня?»   «ммхм».   «ты думал обо мне?»   эллиот посмотрел на него на секунду. затем тихо сказал: «конечно думал».   и шанса — случайно случилось короткое-замыкание .   типа, заметно.   он уставился на коробку с пиццей. затем на эллиота. затем снова на коробку с пиццей. он почувствовал себя так, будто его ударили в грудь ватным шариком, пропитанным искренностью.   «думаю, мне нужно сесть», — пробормотал он, осознав, что уже сидит.   «у тебя все отлично получается», — сказал эллиот.   «правда?» — спросил шанс. «потому что мне кажется, что я справляюсь паршиво».   эллиот снова улыбнулся — нежно, не осуждая, тепло. «кажется, ты просто честен».   а затем он дважды постучал по коробке с пиццей, как знак препинания, и сказал: «я дам тебе поесть. дай мне знать, если захочешь воды или чего-нибудь ещё».   затем он вернулся за кассу.   и шанс, полностью потеряв дар речи, сидел и смотрел ему вслед, чувствуя, что мир только что наклонился на два градуса в сторону чего-то более мягкого. более страшного.   он думал обо мне.   он сделал ставку.   он рад, что я вернулся.   шанс посмотрел на пиццу. пар клубился, словно вздох.   сыра было слишком много. это его погубит.   честно говоря, эллиот тоже.