embracement

23:07

"Вспомните человека, от которого зависело течение вашей жизни"

      Эта фраза свалилась на меня, когда я просто сидел на кровати. Сначала она вошла в меня плавно - затем вышла как положено. Я не буду говорить, как именно вышла. Люди испытывали подобное, когда еще не были сознательными, и все стенания были давно переданы и кем-то произнесены. При желании, найдёте сами описания безумства человека в моменты его отчаяния, написанные красочнее, чем я их передам.       Скажу, что фраза возникла из очередного подкаста. Я еще долго считал это подставой, потому что изначально включил его для мыслей о хорошем или для их отсутствия вообще, но именно эта фраза запомнилась мне сильнее всего.        Далее диктор предложил мне представить в деталях человека, от которого зависело течение моей жизни. Почувствовать тепло от присуствия, посмотреть ему в глаза и непременно проговорить вслух возникшие эмоции.       Я послушно представил светлый образ этого человека перед собой. В следующую минуту, я впал в неистовство.

***

      Мать, за общим столом, уже, не раз, подталкивала меня на поиски человека, с которым я проведу жизнь. И пиздела, что я не действую. На что, я не раз ей отвечал, что попросту жду, когда всё разрешится само собой. Этими словами я давно доказал, что лишил себя способа вести автономную жизнь, как самостоятельная единица.        Такой пренеприятнейший диалог состоялся в очередной раз на празднетском ужине. В День Благодарения все собравшиеся за столом с охотой резали индейку, накладывали салаты, ёрзали на неудобных стульях и ждали только одного - когда откровенным диалогам будет суждено потечь.       Телевизор они выключили и тон повысился у каждого. Интервью (я в главной роли) было в самом разгаре:       - Я не хочу говорить об этом, - я был непреклонен и просто ел, не обращая внимания на вопросы справа и слева от себя.       - Что это значит - жду?       Это значило, что каждый раз необходимость выбирать, пугала меня сильнее. Я не рассчитывал стать приличным семьянином однажды.       Моя проблема была в стеснении заявить им, что человек найден. Я бы смог оборвать его именем любые догадки и интриги о моей сексуальности, от которых нередко ловил смех. Бразды признания я отдавал ему.       Но я ничего не ответил, потому что активно пил шампанское прямо из горлышка, купленной мною бутылки. Что я запил им - неважно, вкус тоже не важен, лишь бы было чем занять себя.       - И чего ты ждешь, Морти?       - Когда Бог приберет меня к своим рукам, жду, - я не переставал жевать, всё упорно пропихивая еду в рот, отчего меня еле слышно. Часть упала на мои колени.       Они завозились, будто я залил муравейник. Атмосфера вибрировала до определенного момента (я всё ещё был в центре внимания), затем все сменилось. Дальнейших событий ужина, я не могу объяснить, даже для себя.       - Ты человек, Морти?        Того, кто задал мне этот вопрос, я никогда раньше не видел.        Он сидел во главе стола, достаточно далеко, чтобы я мог спрятаться, за сидящих по правую руку от меня людей. Для моего взгляда он был недоступен.       - Я еще раз тебя спрашиваю: ты человек, Морти? - оный голос больше женский, чем мужской, но я не берусь судить.       - Генетически и идеалистически, да - отвечаю я на вопрос, возводя глаза к небу.       - Личность, она из чего складывается? - встаёт вынужденная пауза. - Самооценка, затем постановка и достижение целей, взаимодействие с обществом. Ты этому всему научился уже? Сидишь здесь, наше и своё время тратишь.        Риторический вопрос, на него нет ответа и на него не отвечают. Я глубоко вздыхаю, пока капли в раковине выстукивают что-то знакомое мне, пока собака у соседей надсадно лает и дождеватор в их саду выполняет свою работу. Моя вилка со стола, гремит о половицу. Этот непомерный скрежет мира у меня в ушах.       Голос с правого края стола продолжает свой отчёт:       - Думаешь, что умнее всех, что ли - молчишь? Сказать нечего, а не потому что говорить не хочешь. Это нигилизм у тебя такой, Морти: ничего не знать, ничего не уметь, ни во что не верить. Ни дня в своей жизни не проработал. И на чём твоя личность, тогда основывается? Если на похуизме ко всему, то человечество с таким далеко не уедет. С тобой поговорить, даже не о чем.       Я для них чужой и нечего тут добавить. Умным быть не надо, чтобы догадаться к чему ведет это прилюдное обезличивание - к увеличению различий между своими и чужими. Если меня лишить права быть человеком (и чем легче это сделать, тем показательнее), то я так же лишусь и прав, отведённых на меня государством (на неприкосновенность личности, возможность защиты) и своих личных границ в том числе. Обычно это расиситская тема, но на самом деле значения не имеет когда и кому, что приписывать. Отныне, со мной можно поступать так, как остальным угодно, а я не смогу ничего им противопоставить, ведь я больше не человек (удобно)! В принципе, отстуствие права на личность и идентификацию себя, как человека ставит меня в позицию должника, то есть в нужду постоянного доказательства своей человечности, специально, чтобы выдуманное кругом заинтересованных лиц оскорбление продолжало работать, а я приносил пользу тем, кто его ввел. Доказывать свою отличность, необходимостью доказывать свою причастность. И этим я, очевидно, не занимаюсь.       - Глаза в пол сделай, пока с тобой говорят. Давай, оправдывайся, как ты умеешь, Морти. Человек - он, в первую очередь, личность самодостаточная, значит он сам за собой говно убирает, а не ждёт пока другие уберут. Может начнешь уже брать ответственность, а не ждать, пока кто-то прилетит и тебя перед всеми, за всё оправдает? Садишься с нами за стол и говоришь про себя, что ты ЧЕЛОВЕК! ЛИЧНОСТЬ! А про себя то ты, что можешь сказать?        Честно, не знаю, что я должен был сказать, даже если не брать в расчет, что говорить на тот момент я уже не мог, потому что лицо мое было искривлено от спазма боли, а глаза были закрыты пеленой и ничего внятного не смогли ответить людям, смотревшим на меня из под своих тарелок. Я по возможности сдержался, потом по свински икнул и проглотил всё как положено, чтобы упало в желудок. Мать, тут же, попросила меня удалиться.       Когда я пытался думать об этом человеке позже, то я не смог. Тогда я и понял. Не было там никого - это был мой здравый смысл.

***

       Р. появился на пороге спустя два месяца отлета и мое нутро трепетало от желания его увидеть. Попробуйте резко окунуть голову в таз с холодной водой, если захотите понять меня. Пока он топтался на кухне, Бет облепляла его вопросами. Ему приходилось терпеливо отвечать, чтобы дали, наконец, освободиться.        Мне не нравилось, когда его задерживали. Но я раб его распорядка и желаний. Два года как, топчусь у порога и жалко сжимаю внизу после вольной мысли. Хотя, такого стало меньше.        – Я начинаю себе позволять лишнее, наверное, - сказал я себе, чтобы не занимать свою голову кружением. - Зачем я его под руку беру, когда мы... - я усмехнулся. Течение жизни бурлит у меня в голове.        После второй сигареты у меня уже началось легкое отравление. Пришлось дышать глубже; я постарался отвлечь себя зевком от тяжести, накинувшейся сверху. От ужина я увильнул и, как понял, зря. Сытость не доводила до такого состояния.        Обрывки слов доносятся с кухни, что-то про послушание, что завтра я должен помочь, затем звон посуды и ласковое, обрывистое:        - Я понял, Бет. Поговорю.        Дверь в гараж хлопнула, но отвести взгляд от соседских окон я не смог. Он поспешил встать рядом со мной. Я двинуться боялся - просто стоял и чувство свободы разливалось внутри меня по артериям, гнало по венам кровь.        Меня бы смог понять тогда, только человек, закрывший тридцатилетний долг по ипотеке, или человек представивший себя, вновь, ребенком: когда ветер из окна, щекочет пятки, а на сковороде на кухне шкваркают оладьи и впереди ещё целое лето. Такой индивидуум по настоящему свободен здесь и сейчас, без мыслей о будущем.        Но настоящая свобода - это жить так, как уготовано. Я вновь чувствую, что живу в Галактике Млечный путь, представляю как далеко-далеко брезжит свет ее рукавов. Словно сквозь окна Леталки мне виден их узор - Золотое сечение. Можно закинуть свои энциклопедии с картинками на дальнюю полку. Теперь всё так доступно.        Я стоял и думал с чего начать, а Рик всё молчал. Хотелось спросить его о многом, чтобы мои ягнята молчали, но сам молчал, как партизан. Его понимание свободы - это не отчитываться никому за проведённое время.        Он набрал воздуха. Сигаретный дым жгёт мне глаза, но я мутно вглядываюсь в него. Р. просит меня:       - Давай, Морти, задай мне все вопросы.        И меня прорывает. Я слаб перед ним, унизительно слаб перед правдой.       - Почему не звонил?       - У меня не было связи.       - Смс-ки для кого?       - Для лохов.       - Ясно. Я один?       - Да.       - У тебя будут срочные дела в ближайшее время?       - Да, но я закончу их здесь. Мне нужна будет твоя помощь.        Я хотел слегка приоткрыть рот, чтобы вдохнуть, но мне показалось это движение слишком громким. Оно бы обличило меня тут же - в моих пазухах не осталось места для входа воздуха, а мои глаза ничего не видели.        Поэтому я просто замаскировался словом:       - Понятно.        Так тихо, что и мне это показалось неубедительным. Все соки стекают с подбородка на шею, из носа на губы, блядство.       Я продолжаю в силу возможностей:       - Ты отдохнул?       - Да, вполне.        Мой голос слишком высокий. Боже, я еблан. Ричард на меня смотрит. Проверяю боковым зрением - да, смотрит, прямо мне в лицо. Он, сучара, скучал.       - Ты спал за прошлые два месяца?       - За 64 дня ты хотел сказать?       Я обезоружен.        Все ещё не сдаюсь, даже на таком серьёзном ударе маскируюсь коротким зевком. Мой подбородок трясётся, как когда-то на выпускном, когда мне в медляке отказали.        Он не дожидается моего ответа, знает, что продолжу тратить время попусту и продолжает сам:       - Саммер сказала, ты видел одиннадцатую серию. Я расстроен слышать это. Ты нас всех предал, Морти, - он наигранно смеется, а я закусываю губу до крови. - Знаешь почему предал? Я хотел увидеть её с тобой.        Я не мог сказать слова. Просто открывал рот и ждал, когда закончится время. ВСЁ время, потому что теперь, я откровенно-точно не мог вздохнуть тихо. Соль жжёт глаза и очень сильно. Спазмические ощущения в глотке и попытки проглотить накопившееся меня убивают.        Я смотрю на него, но он на меня не смотрит. Он ждёт когда конфликт между мной и моими соплями будет решён. А я продолжаю играть в дурачка перед ним. Да, умею задерживать дыхание на шесть минут (сам в шоке). Стою молчу, невесть зачем.        «Когда нибудь - это закончится.» - думаю - «Всё, когда-нибудь, да заканчивается. Такое свойство у времени - проходить. Всё должно куда-то течь, как мои сопли по лицу, вот. А время, то быстротечное. Мдам, и что ж делать не представляю, пока оно идёт.»       Р. переминается с ноги на ногу. Видимо он не захотел ждать, пока у меня в глазах потемнеет без кислорода.       - Высморкайся, Морти, уже. Ты за меня идиота то не держи.        Не описать удовольствие, какое я испытал, с разрешения поднеся руку к лицу, и захныкал не совершив облегчения. Рик поднёс, какую-то сальную тряпку к моему носу и сказал выдыхать. Я послушался; насколько мог с моими всхлипываниями и стонами - высморкался и, наконец, упал между его раскрытых рук. Они капканом обняли меня, приподняв над землёй. Я примкнул к нему всей площадью тела. Мое одиночество было утешено по щелчку.       - Я, блять, тобой озабочен.        Я мелко задрожал, когда его пальцы осушили мои бездонные колодцы. Безудержно тёкшие из носа реки, оказались спешно выдуты и утерты.        Р. подытожил. Когда моя рука, вдруг, нащупала затылок, то клянусь, я кожей почувствовал, как он не выдержал.        Я выдавил из себя: «боже, мой», прежде чем испытать, не виданное ранее блаженство. Все моё естество связалось с партнёрским в дотоле неизвестном танце. Искрами рассыпались в глазах, мои неловкие тычки мокрым носом в его шею, щеки, губы. Мое теплое родное - Я.        Мы обменялись слюной, но кратко, без особого выражения: щелкнулись зубами, попереталкивали языки из полости в полость и прекратили. Потянувшиеся ниточки тут же лопнули. От его губ не осталось и следа.       - На вкус, как кетчуп. Ты, как гребаный ужин, - он - теплая тарелка чего-то съестного. Я облизываю губы. Никакой мяты и холода, над чистотой никто не парился. - Так, по-домашнему что ли, хотел сказать.        Я распробовал вкус - мать готовила ньокки. Если бы нос у меня не был вновь забит до отказа, наверняка бы учуял, что и пахнет Р. приготовлениями. Не целуют так кого попало - после еды.        Р. замолчал надолго. Его явно потрясло моё признание, по лицу видно. По выражению, когда слегка обнажаются зубы, а брови приходят к переносице. Все взгляды прикованы ко мне (я знаменитость). Это означает - "Мой Морти произнес вопиющую тупость".       - Это было твоим личным решением, - я говорю все ещё с хрипотцой и немного гнусавлю. - Я испачкал тебя, кстати.       - Это меньшее из зол, - он повторяет. - Меньшее из зол сейчас.       Бег от ответственности человеческая черта. Не подростковая, не детская. Это дело всех касается.       Р. боится ответственности, вот, что я за год с ним понял. И не уголовной, как можно подумать, а простой человеческой ответственности за свои чувства. Еще басче, я с порога слышал его слово о связях: не потерплю ничего, что касается их. Я тебя в семью не принимал. Это константа, Морти.       «Его влажный горячий рот, блять,» - я думаю об этом. - «сказал мне такие ебливые вещи».        И, вот сейчас, он опять выдает комок бессвязного потока мыслей о том, как я перешел границу нормального. Какого, блять, нормального? Он что-то талдычит мне. Я у него всё испортил и кого-то принудил. Кажется, вдобавок попрал его принципы или он сам облажался, не знаю. Но, я не тянулся к нему первый, как младенец до титьки.        Короче, как я понял - я проявил очередную слабость. Мне все ещё нужно сморкнуться, уже неловко.        Он всё не замолкает. А я стою и думаю о делах, которые всегда любил: полёт и тратить время в разъездах, понимать чужие языки, видеть, как работают физические законы, как работает сама вселенная, когда наблюдаешь за ней. Предвкушал свою жизнь. Мечтал, как я однажды смогу летать на своем vehicle в пространство.        Всё, что я так холил и лелеял, где оно теперь? Я судорожно вспоминаю свой родной язык. И теперь так будет всегда. Мои восемьдесят или сколько люди в среднем... мало, слишком мало. Я постарел на десяток лет от своих мыслей.       Нет, нет, нет... Ничего из этого я, так просто не оставлю.       С другой стороны, если мой единственный шанс выбраться из этого апофеоза слияния и стать индивидуальностью - это забыть о чём мечтал со школьной скамьи или, просто, лишить Р. желания мне это давать, то, видимо с момента нашего первого поцелуя наступает второе, и мне придётся забыть про полёты, про космос, про собственную грань жизни и смерти, чтобы стать, как все - Грёбанным неудачником Землянистом. На моей шее затягивается галстук.        Работа на складе Costco за двенадцать долларов, больше никогда меня не устроит. Определенно, он улетит, а я останусь. Останусь один со своими желаниями. И больше никто на Земле не видел и не чувствовал того, что когда-то чувствовал я. Я хочу быть на своем месте, пожалуйста, оставаться на нём и не быть там одиноким.       Холод ручки планера, когда только открываешь дверь. Песок с нижней кромки, вновь засыпающийся в мои кроссовки. Ощущения - только лишь, далекие воспоминания юности. Так я и буду рассказывать эти истории своим детям. Я когда-то там был, детишки, и показывать на усыпанное созвездиями небо. И плакать, отчаянно плакать, думая об ушедшем времени.       – Что теперь с нами? - я трясусь от возбуждения. – Я, блять, тобой озабочен. Ты же понимаешь это?        Ощущение в носу, будто отчаянно бежишь по полю, так быстро, что ноги тебя подводят. Это то, что я чувствую сейчас. Ветер хлещет в лицо, как его слова в мои уши о том, как я несдержан. Я хочу его ещё раз, так же как попробовал впервые.       - Так, ты меня не хочешь? Привыкнуть, что ли боишься?       - Всё же улечу. Ты прав. Делать мне с тобой нечего.       Мне смешно, нет мне правда смешно с его слов. Он сказал и смотрит - проверяет реакцию. Я не стану его умолять остаться, это точно. С меня довольно.       Есть вещи, которые человеку не подвластны, есть вещи, которые человека фрустрируют юридически, а есть те вещи, от которых не деться, пока не научишься. Моя зависимость от этого человека временна и когда-то мы будем отдельно. Но, сейчас, я, просто, есть и пока этого хватит. Для него этого тоже достаточно.       - Ты, грёбанное влюблённое в меня создание, Рики. И я хочу тебя и всегда буду хотеть, как любой Морти хочет своего Рика. Можешь улетать, можешь что хочешь делать, но моя обсессия по тебе - это моё личное дело, как ты к этому отнесёшься - это твое дело. Давай будет так. Унижаться я не буду.        Индивидуальность, Мать его! Мои чувства - моя зона ответственности. Я вынырнул перед ним не сухим из воды, но совершенно чистым.        Он улыбается и небрежно бросает мне в ответ:       - Превосходно, просто блять, превосходно. Давай, Морти, повтори мне начало.       - Зачем? А, что я в начале сказал? Что ты влюблен в меня?       - Нет, после. После этого.       - Что я всегда буду хотеть тебя, сказал.       «Он не злится на меня. Не злится почему?» - я думаю ещё, мои извилины напрягаются. - «Ему понравилось, как я сказал. А, ну, твою же, Рики. Я понял, кажись, теперь, чё надо то было ему от меня.»       - Мой Рик. Ты мой Рик, а я твой Морти.       Он кивает. Конечно, блять. А раньше я стеснялся таких слов.       - Добро пожаловать в семью, сученька.        Я кладу голову ему на плечо. Как же хорошо, однако иметь с кем-то один смысл, одни мысли, взгляды. Теперь ещё и делить постель. Зарываюсь в его тёплый свитер, пока Рик гладит меня по волосам, по обыденному, по простецкому. Он пахнет едой, чистой одеждой, новой жизнью для нас обоих.       Что-то в моем мозгу окукливается. Я больше не серая масса, не толпа людей и не просто запутавшийся человек, а индивид со своим жизненным путем. Мне просто нужен был тот, кто способен это поддержать. И не стоило воевать с ним, а стоило идти рука об руку.       Я не чувствовал себя так прежде, но я всегда был таким. Был индивидуумом, просто не мог сложить весь пазл до конца. Теперь я, словно стою на пороге чего-то великого. Я был неупорядочен, но отныне строен, как линия.