Мы умерли вместе

Очередной этаж. Рутина, сдавливющая горло каждый раз, когда ты заходишь на эти голодные игры. Делаешь машины, водишь, помогаешь. А после заходишь в лифт и вдыхаешь запах маленькой победы, которая длится лишь мгновение, что кажется-ее нет. В этой тщетной борьбе нет победителей. Это не нужно монстрам. Тварям, которым лишь бы разорвать живую плоть, проглотить капли масла, а после забыть об это сразу же. А мультяшки... Им не выиграть. Сидли тысячу раз думал: для чего они стараются? Каждый раз. Каждый чертов раз ступать по холодному, тихому до невозможности и запугивающему этажу, в надежде, что он последний. Вот-вот и они одержат верх! Но каждый этаж пугал. И чем ниже ты спускаешься, пытаешься найти хоть какие-то зацепки, противоядие этому кошмару, что внедрился так глубоко, что стал частью их жизни, травя их, на что получает сопротивление и усталость. Они устали. Все устали. Каждую ночь Спраут не спал. Лишь иногда, когда в глазах стояла муть, а ноги подкашивались, в то время, как его друзья с беспокойством гонят его на кровать, бормоча что-то невнятно, как казалось клубничке. Но он улыбался. Какие бы не были кошмары страшными, словно те же этажи, но он знал, что он старается для них-своих друзей и товарищей. Да даже тот же Шримпо со своими характером и недовольной миной казался лучиком счастья, среди непроглядных тьмы, тумана и ледяного дождя. А самым ярким и теплым лучиком, что грел его душу, был он-клоун. Да-да! Тот самый весельчак, что готов хоть покалечить себя, лишь бы злая псина не гуляла и не распускала свою пасть на его товарищей. Он был теплый. Сидли сам проверял. Он трогал его руки, плечи, личико. И все они казались такими родными и сладкими. Как бы он с его другом не старались над очередным тортом, все было бесполезно, ведь такую же сладость, как этот шутник, сделать своими руками невозможно. Всегда казалось, что когда все находились в состоянии отчаяния, что даже походили на скрюченных, только в разумном состоянии, он всегда махал своей прекрасной ручкой, а его хвост начинал качаться в два раза быстрее, от непреодолимого желания выйти на этаж, с отвагой бросаясь в опасность. Его глаза были такими же теплыми, как и он сам. Он часто смеялся и смешил других. Но когда они находились на едине, даже угрюмая клубника начинала валяться по полу  от смеха, хватаясь за живот и моля пощадить бедолагу, пока шарик с нежностью поглядывал на своего друга. А друга ли? Хотя... Для чего вопросы? Кому они нужны, если их все устраивает? Друзья... Все бы и было хорошо. Ну как хорошо... У них была цель, были ресурсы, был смысл и опора. Это и давало надежду. Особенно для клубничного мальчика. Но... -Спраут, черт тебя проклял, куда ты бежишь? Лифт вот-вот закроется! Но он отмахнулся, жестом затыкая своего друга, на что тот с тревогой глядел ему в след. Он бежал к своему солнышку. Он не даст ему просто так умереть. Он заставит его выжить. Он просто не может умереть... Особенно с его последними словами "не унывай, ягодка, это не продлится дольше, чем ты успеешь моргнуть". Да, они простые, особенно в его духе. Но каждый раз, когда клубника слышала его излюбленное "ягодка", то таял, словно лед на батарее, а по телу разливалось тепло, что хоть и обжигало своей загадочностью, но и грело, утишало в этом мраке. Спраут с бешенно колочащимся сердцем бежал туда, где в последний раз видели Луи, осматриваясь по сторонам. До закрытия лифта оставалось меньше десяти секунд и Спраут начал впадать в панику от медленно приходящего осознания потери, что уже убивало его безжалостнее, чем любой искаженный, будь то псина или тот же обиженный грубостью друзей цветок. Но надежда, вспыхнущая как только показались знакомые зелено-фиолетовые ушки, ударила Сидли по спине, заставляя того задыхаться на этом марафоне. Он чуть ли не рухнул рядом с участником цирковой труппы, а после попытался подхватить его на руки, парелельно вставая и бросаясь обратно к лифту. Но хриплый, почти  неслышимый голосок остановил его. -ягодка, тебе здесь не место. Меня не спасти. Беги к остальным, ты должен передать Ятте что-... Кашель не дал ему договорить, содрогая такое хрупкое, неприкосновенное тело в страшных муках. Машинное масло замарало ему всю одежду, оставляя следы и на теле. Когда приступ отступил, шарик нежно улыбнулся, глядя своими все такими же теплыми, хоть и туманными красными, глазами на друга. Сидли рыдал, а слезы ручьем скатывались по его щеке, оставляя мокрые дорожки после себя. Он шмыгал носом, заикаясь в попытках сказать хоть что-то, пока теплая родная рука с заботой убирала слёзы, словно лишние в этом моменте, тихо проговаривая... -щщщ.. Все хорошо... Тебе не нужно плакать. Тебе это не к лицу, милый. Еще одна такая кличка, которая могла бы звучать еще долгие этажи, пока они вместе проживали кошмар за кошмаром. Но этого не случится. Никогда. Хвост клоуна перестал подрагивать, почти в счет последним пяти секундам, а глаза перестали подавать признаки осознанности. Рука опустилась. Сидли прижал к себе своего возлюбленного, сжимая его спину и плечи, но это происходило с такой любовью, которую представить себе нельзя. Любовь, которая отдавала светом, озорающий весь этаж, в то время как на нём стоял сумрак, а число машин заходило за цены в магазине радужного идиота. Эта любовь, что без слов грела и утишала. Та любовь, что не могла позволить существовать алчности и жестокости. Но это была и та любовь, что ранила этих двоих. Сидли не мог выдержать этот кошмар один, а уж тем более без Луи. А его больше нет. По крайней мере того, кого Спраут ценила дороже любых аптечек, предметов, детей, товарищей... Дороже себя. Вместо него теперь бездушная ненасытная тварь, что уже не имеет теплых рук и глаз. Не сидит вечерами с тудлс, корча ей гримасы и смеша ее перед сном. Не учится готовке вместе с Бокстеном, Космо и Спраутом. Не устраивает представлений вместе со своей цирковой труппой, а после хваля Ятту, за ее отличный номер, без перевода понимая шутку Блотта. Не называет свою клыбничку "ягодкой" и "кустик счастья". Его больше нет. Он понимал, но не хотел верить. Он крепко сжимал уже обессилевшее тело, без желания его отпускать, продолжая рыдать ему в плечо, поглаживая его талию, успокаивая в немом "все хорошо", как делал это сам шарик, на что получил молчания. Оно было страшнее любого ужаса, что снился клубнике каждую ночь. Страх уколол его в самое больное. Нет уж. Они умрут вместе. Тут, в обнимку. Это был последний раз, когда Спраут мог нежно и тихо сказать то, что стучало у него в голове с тех пор, как он услышал его, когда увидел  энергию и тепло в его глазах и словах, сказать... -я люблю тебя, Луи. С грустной улыбкой прошептал Сидли, после чего получил удар в живот, который оборвал цепочку мыслей, которая была устремленна только к одной мультяшке, и те мысли были лишь о боли утраты и сожалении, что сказал он это только сейчас, как полнейший идиот. Но сквозь боль мелькали и мысли о том, как ему повезло с его лучиком счастья и умереть так-рядом с ним, вдыхая запах своего любимого клоуна, на чье представление он ходил за час, а может и два, раньше, чтобы увидеть его без грима и любоваться его смешной мордашкой. Сидли действительно любил его, а он-свою ягодку.