Улицы

Эти девятиэтажки — стражи моего района.

Чешский портер и фисташки, ты ещё не знаешь, кто мы…

© Murda Killa «Девятиэтажки».

— ¤ O ¤ —

      Затянуть потуже шнурки, похлопать по переднему карману джинсов, проверяя наличие бабочки, схватить куртку с вешалки и, наконец, выскочить за дверь, на родные улицы — привычный распорядок дня Семёна Лескова. Он родился в холодном Новосибе, в обычной панельке на Первомайке. Тут же и вырос. Детство было таким же, как у большинства семей класса ниже среднего: запах сигаретного дыма с кухни, пустые бутылки по всей квартире и постоянная ругань родителей, которые иногда и вовсе забывали, что у них есть ребёнок. Он никогда не чувствовал себя нужным, любимым и желанным. Он не помнил, чтобы родителей когда-то волновала его успеваемость, достижения в спорте и прочая чепуха, из-за которой другим детям предки устраивают головняк. Единственное, что их заботило — когда их сын станет достаточно взрослым, чтобы приносить деньги в семью. И как бы он ни старался, этого возраста всё никак не достигал. Оттого и чувствовал себя просто бесполезной вещью, применение которой уже не найти, но и выбросить руки не доходят. Дома, в кругу семьи, места для него действительно не находилось. Но как только Семён выходил на улицу, всё менялось. Там он был своим. Улицы Первомайки, с их обшарпанными фасадами, полуразрушенными детскими площадками и вечно скрипящими качелями, стали для него настоящим домом. Пацаны с соседних дворов и неподалёку находящегося интерната — такие же, как он, не обременённые родительской заботой, с вечно горящими глазами и жаждой познать жизнь, начать чего-то стоить, понимали его без слов. Так всё и началось. Они собирались в компашки, грабили ларьки, разрисовывали стены и занимались прочим беспределом. Пока они были ещё шнырями — им такое поведение прощалось. Менты, хоть и прессовали, предъявить ни за что не могли. Пиздюками ещё были. Но годы шли, их проделки стали серьёзнее, а возраст для первой уголовки — подходящим, и отъехали бы они все на малолетку, если бы их шайку тогда не подобрали старшие района. Старшие, или по-другому — смотрящие, были авторитетны. Те, кто уже прошёл через колонию, кто знал, как устроены улицы, и кто умел на них добиться своего. Они увидели в мальчишках не просто шпану, а потенциал. Лесков, привыкший к тому, что никому до него нет дела, почувствовал небывалое — внимание. Его впервые увидели не как обузу, а как ресурс. Старшие не спрашивали, чего он хочет, они говорили, что надо делать. И в этих приказах, в этой чёткости, было что-то успокаивающее, что-то, чего ему так не хватало. Он больше не чувствовал себя бесполезной вещью. Теперь он был инструментом. Полезным инструментом. И он безоговорочно готов был на всё, чтобы продолжать оставаться полезным. Несмотря на страх, на юность, он шёл на любое дело, не торгуясь. По факту, стал шестёркой, но ему этого хватало. Он не был нюней, как большинство его сверстников, не мешкал, когда с него спрашивали, и не боялся боли. Потому что на улицах нельзя было бояться. Это первый урок, который он усвоил. А дальше схватывал всё буквально на лету. Он быстро научился постоять за себя, зарабатывать на карман, выбирать друзей и распознавать крыс. Он научился смотреть людям в глаза, не отводя взгляда, даже если в глазах напротив читалась откровенная угроза. Постепенно он обрастал бронёй, зарабатывал своё собственное имя, всё реже опираясь на старших. Годы шли, лица сменялись, но были и те, кто оставались рядом с ним, какое бы дерьмо ни происходило вокруг. Его настоящей семьёй стали его пацаны. Те, кто мог прикрыть спину, впрячься, даже когда силы неравны, потерять ебальник, но не бросить брата. Те, ради кого он был готов и в мусарне подставиться, и перо чурке воткнуть, не размышляя о последствиях. Сядет ли он потом или покатится в багажнике бэхи в лес — неважно, главное — встать за своих пацанов, потому что те сделали бы ровно то же самое. И сегодня, как и в любой другой день, он спешил к тем, кто прошёл проверку верностью. Проверку улицей. Он спешил к своим братьям. Семён выскочил из затхлого падика, покручивая на пальцах ключи, и поспешил к своей старенькой Мазде ГД-хе. Машина, конечно, видала свои лучшие дни ещё при царе Горохе. Вечно дымила, скрипела, а печка грела так, будто в ней горел едва дышащий уголёк, но прошла с ним огонь и воду, и поменять её на какую-то бездушную, отполированную тачку из салона было бы просто напросто кидаловом. А он не из таких. Он помнил, как его старушка выручала, если нужно было резко сменить дислокацию, когда за спиной маячили мигалки. Со скрипом, на огромной скорости вписывалась в повороты, стирала покрышки, но никогда не подводила. С этими мыслями Семён плюхнулся на сиденье, вдохнул знакомый запах бензина и старой обивки и, повернув ключ, завёл двигатель. Мотор отозвался натужным рёвом, но парень на это лишь усмехнулся, включая магнитолу и выезжая со двора. Рваные ритмы андеграунд-рэпа, который он слушал с детства, разгоняя остатки утренней дрёмы, сопровождали его по знакомым улицам. Недолго думая, он свернул во дворы, не желая с утра пораньше нарваться на пост гайцов, которые стопроцентно отъебали бы по самые гланды за закатанную в круг тонировку. Мазда проехала по крупной яме, заставив кузов громко застонать, а хозяина — отборно выматериться: — Блядское говно, не дай Бог, нахуй я опять подвеску добью, — утонуло в долбящих по салону басах. Настроение ожидаемо подпортилось, хотя оно и до этого едва дотягивало до «нормально». И всё оставшееся время в пути он раздражённо сжимал руль и кусал обветренные губы, пока наконец не добрался до гаражного кооператива, где его уже ждали. Тёмыч Краснов, с погонялом Клещ, привалившись спиной к своей Приоре, сверкал наголо выбритой макушкой и что-то неторопливо рассказывал сидящему на кортах и выпускающему кольца дыма изо рта Димону Матвееву, которого все знали как Дохлого. Оба, под стать ему — забитые, одетые по спорту, дворовые пацаны. Каждая плешивая собака на районе знала их троицу: Хмурый, Клещ и Дохлый. Погоняла им так же давали смотрящие района, и каждое несло в себе, какую-никакую, историю. Он своё за вечно серьёзное лицо получил, хотя и не считал, что он прямо-таки вечно такой хмурый. Он и поугарать мог, и взгрустнуть иногда даже, просто по большей части предпочитал держать эмоции глубоко в себе, чтобы лишний раз не давать повода их принять за слабость. Тёмыч по зацепингу угарал: на грузовых поездах висел, на мостах и на подъёмных кранах. Вот и пришилось к нему. А Димон и вправду Дохлый: не сосчитать, сколько раз они с Тёмиком его с того света вытаскивали. Если месяц прошёл без того, что местные нарики вызванивали их, прося того в коматозном состоянии забрать с какого-нибудь блядушника, этот месяц можно было считать почти что священным. И такого месяца в их жизни ещё не было. Они все не брезговали порой водник опустить или занюхать дорожку другую, но Матвеев — совсем другое дело, он сидит плотно, на системе. Ставится по два раза в день, чтобы просто существовать нормально, без выкручивающей кости боли. А если решит упороться конкретно, дозы вообще конские берёт. Неизвестно, как он вообще дожил до своей двадцатки. В общем, дураку понятно — он не завяжет уже никогда, и дорога ему только одна — прямиком в могилу. Но если так судить, всем им в жизни светила или тюряга, или яма два на два. Жили-то они как в последний раз: пизделки стенка на стенку, товар в рюкзаке на пятнашку строгого режима и вечная неизвестность в том, что будет дальше. Иногда, в редкие моменты просветления, Лесков ловил себя на мысли, что они все идут по краю. Шаг вправо — шаг влево — и всё, бездна. Но этот край успел стать им родным, и если уйти с него невозможно, нужно быть готовым рано или поздно полететь вниз. И они были готовы. Если даже не будет правильнее сказать — ждали того, что каждый новый день станет последним. Сегодня они вновь собрались своей троицей, чтобы пойти на дело, значит — день прожит не зря. А завтра — будь что будет. Какой смысл вообще задумываться о завтрашнем дне, когда за душой ничего и нет? Родители Хмурого почили два года назад, отравились этилом, когда ему восемнадцать только стукнуло. Димон тоже один совсем — он вырос в детдоме и никогда своей родни и не знал. Краснов — только один из них, с нормальной семьёй, где родители не пьют, не бьют, им с сестрой дают всё, что в их силах. Но у него другое — он отбитый наглухо. Адреналиновый наркоман. Ему опасность вечная, пляска на грани смерти необходима на уровне кислорода. Вот и лезли они трое во все заварушки одни из первых. Потому что каждый хотел по-своему себя угробить. Хмурый остановил машину, глуша мотор и выкрутив колёсико на магнитоле практически до самого минимума, вышел из машины. Образ его был знаком до боли: тёмные волосы, небрежно торчащие из-под шапки-бини, лёгкий намёк на серебристый блеск в тёмных глазах, отражающий усталость и вечную настороженность. Неизменные серые спортивки, чуть потёртые на коленях, чёрное худи и поверх него — свободный Найковский олипос, на ногах — вишнёвого цвета гамбура. Но отличительной чертой его внешности были кисти и запястья, всегда плотно перебинтованные белыми боксёрскими бинтами — на всякий случай; готовность в любой момент защитить себя и своих. Когда он приблизился к пацанам, Дохлый с неохотой и явным усилием поднялся на ноги и протянул ему руку, отбивая некрепкое из-за подрагивающих ладоней рукопожатие. Его глазницы впали, а смоляные волосы, спадающие на лоб, только сильнее подчёркивали нездоровый цвет кожи. Он попытался быстро откинуть их назад, но разгулявшийся ветер снова норовил вернуть несколько прядей на лицо. — Когда вы двое уже подстрижётесь? — фыркнул Клещ, протягивая ладонь Семёну. — Ходите, как петушня. — А тебе только белых шнурков не хватает, — усмехнулся Семён, пожимая руку Тёмыча. — Того и гляди — рука к солнцу потянется. — И как только это случится, мы можем смело валить с района, — сухо констатировал Матвеев. — Гецати и Одишария нам этими шнурками кишки перевяжут и подвесят на фонарном столбе. Константин Гецати и Азор Одишария были теми самыми смотрящими, которые взяли их и ещё нескольких пацанов под своё крыло. Двое суровых, но справедливых кавказских мужчин держали Первомайский район уже больше двух десятилетий. Они и подкидывали парням всякие темки: доставить вес, передать бабки, обчистить фуру без сигналки, вскрыть пустующую квартиру и прочую грязную работёнку. Но платили всегда хорошо, прикрывали перед другими авторитетами, из мусарни выкупали — в общем, вкладывали в них свои ресурсы, пока они могли быть полезны. И они и не думали носом крутить — пока они на хорошем счету, жизнь была сносной. Лишись они крыши, хер знает, как пришлось бы крутиться. — Ну они ж не чурки какие-то, — запротестовал Краснов. — Не цыгане, не туркмены. Они мужики ровные. Главная проблема Тёмика — его длинный язык и полное отсутствие мозгов. Им не раз в кабину прилетало за то, что он где-то что-то вякнул и думать о своих словах забыл. Но на улицах слово имеет вес, даже в кругу доверенных кентов надо всегда фильтровать базар. Наверняка никогда не знаешь, чем всё может обернуться, тем более, когда речь ведёшь об уважаемых людях. — Оставь это, — отрезал Хмурый. — Не хватало ещё за твоё пиздабольство огребать. — Хмурый, — фыркнул Клещ. — Ты иногда реально такой хмурый, что аж бесит. Семён бросил в товарища нечитаемый взгляд. Ему было совершенно не по душе, когда о его эмоциях или их отсутствии речь заходит. Он и сам не мог понять, почему эта тема так колышет, но всегда как будто ком к горлу подкатывал, даже когда разговор, как сейчас — пустяковый. Сглотнув эту неопрятную субстанцию, он процедил: — Пошёл ты. Краснов только лучезарно улыбнулся и, поиграв бровями, бросил в ответ: — Сам сходи. Наступила короткая пауза. Лесков выудил из кармана пачку Винстона и, чиркнув зажигалкой, закурил. Дым заворачивался в причудливые узоры и, утекая вверх, мягко рассеивался. Неподалёку расцветала первая сирень, и её тонкий аромат мешался с неизменным запахом жжёной резины и машинного масла. Так пахла их жизнь: в ней смешались нежные нотки юности и горький привкус безысходности, запах свежести весны и стойкий аромат гнили, что пропитала их будни. Это был их мир — мир, где сирень цвела рядом с пепелищем, а аромат цветущих деревьев переплетался с запахом горелых покрышек. — Ну, пацаны, — произнёс он, его голос звучал глухо, будто он говорил не столько им, сколько самому себе, — что думаете? Как это всё будем крутить? — Да чёрт его знает, — тут же отозвался Дохлый. — Тема мутная. Налажаем — сразу можно сухари сушить. — А ты переживаешь, что тебя с твоим личиком первым на зоне нагнут? — хмыкнул Артём, накидывая Матвееву капюшон на голову. — Правильно, я бы тоже переживал. Димон с силой, которая в его состоянии вечных отходов непонятно откуда вообще взялась, откинул его руку. Ощетинившись, он сделал нетвёрдый шаг в сторону Клеща, хватая того за ворот толстовки. Его глаза сузились до узких щёлочек, и казалось, что пар из ушей и носа вот-вот столбом повалит. — Слышь, ты, чё, совсем берега попутал? — прошипел он, встряхивая Краснова за шиворот. — Зубы, нахуй, в запасе? Хмурый, откинув окурок, сделал шаг вперёд, вставая меж двух готовых рвать и метать братьев, отваживая их друг от друга. На самом деле, такие перебранки у них случались довольно часто и никогда ничем серьёзным не заканчивались, но иногда их ребяческая вспыльчивость порядком надоедала. Сейчас ему хотелось сконцентрироваться на деле, а не наблюдать, как эти двое будут хуями мериться. — Брейк, парни, — сухо произнёс он. — Надо обмозговать дело. Иначе нагнут нас всех, без исключения. Но вас лично я нагну первым, если вы из-за какой-то херни тут друг другу глотки рвать собираетесь. У нас или получится, или нас всех пересажают, факт. Но чтобы, блять, получилось, надо хотя бы постараться мозгами пораскинуть. Матвеев скривился, но отступил, снова присаживаясь на корты. Он, разумеется, и не планировал брату морду чистить, но приятного в таких шутках видел мало. Может, и стоило разок прописать, чтобы больше не вякал. Хотя, едва ли рука бы поднялась на того, с кем столько прошли. Но иногда очень уж хотелось отступить от принципов и въебать разок так, чтоб тот на жопу сел. Клещ же совершенно невинно вскинул руки и запрыгнул на капот своей Приоры. — Только не наказывай нас, мамуля, — притворно-жалобно протянул он. — Мы бо-о-ольше та-а-ак не бу-у-удем. Лесков иронично усмехнулся. Он и вправду порой ощущал себя курицей-наседкой. Этих двоих постоянно приходилось осаждать, а иногда и носом тыкать, как провинившихся щенков. — Посмотрю на ваше поведение, — ответил он. — Но если будете дальше хуйнёй страдать — на гречку поставлю. — Ну, ма-а-ам… — прохныкал Тёмыч. — Не хочу-у-у на гречку-у-у.

— ¤ O ¤ —

      — СТОЯТЬ, СУКИ! — матёрым басом раздалось за спинами. Щебень скрипел под ногами, лай сторожевых собак сменялся новыми выкриками, а трое парней в чёрных, самодельных масках улепётывали через пустырь прочь от промзоны. Горло раздирало до крови, сердце колотилось в висках, а ноги с каждой попыткой бежать ещё быстрее норовили просто запутаться друг в друге. В рюкзаках за плечами позвякивали контроллеры, украденные лет на пять лишения, и путь был только один — вперёд, пока не оторвутся от погони. Правильно Дохлый говорил с утра — дело действительно дрянь. Они частенько вламывались на разные склады, заводы и промышленные зоны в поисках дорогостоящих железяк и запчастей, но на прошлых точках охрана была либо совершенно минимальная: старый, бухой дед, либо её не было вообще. Но в этот раз Константин решил подкинуть им совершенно ёбанутое дельце. Был один дядька у них на районе — Максим Левин, владел заводами, магазинами, но под старших не прогибался, крышу отвергал и двигался сам по себе. Не по понятиям. Ну вот и дал Гецати задачу: обчистить его, чтобы показать, что спокойной жизни ему не дадут, если не прогнётся. Вот только, все знали, Левин за своё добро трясётся: по всему периметру он возвёл бетонный забор с колючей проволокой, охрану с собаками поставил и сигнализации на каждый ангар установил, которые воют, как горн апокалипсиса. Внутрь им удалось пробраться, кое-как перелезая через колючий забор и минуя посты охраны. Они даже обрадовались, обнаружив, что на первой попавшейся им постройке сигнализация деактивирована. Не долго думая, они набили рюкзаки найденными там контроллерами и платами и собирались уже, абсолютно довольные собой, делать ноги, как вдруг сигнальные сирены сработали чётко в том ангаре, где находились они. Знал ли Максим, что они к нему залезут, или это глупое стечение обстоятельств — уже не важно. Важно то, что если они сейчас не унесут ноги, светят им только нары. Старшие уже никак не отмажут, если возьмут на месте, с поличным. Каждый из них чувствовал, как страх сковывает тело, но одновременно с ним росла и упрямая злость. Они не собирались просто сдаваться. — Пацаны, они нас в кольцо берут! — проорал Матвеев откуда-то сзади. — Ногами двигайте, блять, олени ебаные! — рявкнул на них Лесков и последовал собственному совету. Бежать, что есть мочи, перепрыгивать арматуры и изредка оглядываться на корешей, убеждаясь, что с ними всё в порядке, и снова, оттолкнувшись от асфальта, ускориться. Лёгкие были налиты свинцом, хотелось рухнуть прямо на землю, позволить повязать себя, лишь бы только иметь возможность отдышаться. Но никто из них не собрался сдаваться. Пусть лучше лёгкие нахуй лопнут, чем они позволят так глупо себя взять. Впереди замаячил знакомый забор. Раздирая ладони в кровь, зацепиться за выступ на бетоне и, царапая ноги, лицо, одежду о колючую проволоку, наконец-то перепрыгнуть. Подождать ещё секунд десять, пока парни сделают то же самое, и снова сорваться на бег, до ближайшей подворотни, где их ждала Приора Клеща. Увязая и поскальзываясь на грязи, наконец с трёх сторон завалиться в тачку и с рёвом мотора затеряться в дворах, пока собачий лай не стихнет, а свет прожекторов не растворится в темноте. — Ещё бы чуть-чуть и пизда, — прохрипел Димон, перехватив себя поперёк живота. — Я же говорил — темка мутная. Мы чуть на корм овчаркам не угодили. — Зато дело по красоте сделали, — выдохнул Семён, стягивая с себя ненавистную маску. — Железяки у нас, старшим отчитаемся, заберём свою долю, сбагрим по-быстрому, и всё на мази. — Не нравится мне это, — отрезал Матвеев. — Мне кажется, у Гецати с этим Максом тёрки личные, и в них мне впрягаться совсем не хочется. Дело сделали, но больше на эту хуйню подписываться — нахуй надо. Пусть пиздюков на такую шляпу отправляют, им нихуя не будет, родакам сдадут и пальчиком погрозят, а нам реальная уголовка могла светить. — Оторвались же, — устало отмахнулся Хмурый. — Не повезло сегодня, с кем не бывает. В следующий раз будем осмотрительнее. Краснов был на удивление молчалив, его пальцы в привычном ритме перебирали руль. Адреналин — его тема, он должен был тут сейчас сайгаком скакать, но отчего-то лишь угрюмо смотрел на дорогу, закусив внутреннюю сторону щеки. Его голос был неестественно тихим и безэмоциональным, когда он наконец сказал: — Я согласен с Дохлым. Хуета какая-то. Старшие либо на нас зуб точат и хотят нас подставить, либо я хуй знает, что у них на уме. Но Левин — мужик серьёзный. Он не спустит такое на тормоза. Нам остаётся только молиться, чтоб он на нас не вышел. Не знаю, как вы, братья, а я бы не совался бы никуда какое-то время. Копейка есть какая-то, пока можно ужаться маленько, пожить так, а дальше видно будет. Если всё спокойно будет, опять на улицы выйдем, но сейчас я б не рисковал. Мало ли что. В салоне, пропахшем сигаретным дымом и горелым сцеплением, после этих слов повисла тишина. Лишь равномерный гул двигателя и нервное скрежетание зубов Дохлого нарушали её. Старенький седан уверенно скользил по ночным улочкам, прокладывая свой путь по лабиринтам дворов. Каждый из парней чувствовал, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя усталость и тревожное предчувствие. Каждый сейчас думал о своём, но об одном и том же. Рано или поздно они не успеют свалить. Да, скорее всего, так и произойдёт. Простая арифметика: количество рискованных дел росло, а удача, как известно, имеет свойство заканчиваться. Кто знает, может, они и вправду натворили дел, и за это им придётся ответить. Это должно было рано или поздно произойти. Такая была у них жизнь: дерьмовая, без всякой стабильности и безопасности, но дай им шанс изменить её — никто бы не стал этого делать. Потому что только эту жизнь они умели жить. Потому что этому их научила улица. И пока они живут по её законам. Что будет завтра — чёрт его разберёт. Да и не важно это особо. Главное то, что у них есть сегодня. О следующем дне они подумают тогда, когда он наступит.