Ты ближе, чем кажется.

Старшие классы в Корее — испытание не для слабонервных. Подготовка к вступительным экзаменам напоминает бесконечный марафон без передышек, где приз — не медаль, а шанс поступить в приличный университет. О прогулках и дружеских вечерах можно только мечтать, ведь учебники заменяют свидания, а лампа на столе становится лучшим другом. Конкуренция царит такая, что невольно начинаешь смотреть на одноклассников как на потенциальных соперников в поединке без правил — только тут оружие не меч, а баллы. Спать, конечно, тоже не обязательно. Зачем, если можно выучить ещё один параграф по физике? Хёнву является одноклассником Луки, как, впрочем, и его сестра-близнец Хёна. Сдружились они по иронии судьбы — благодаря школьному проекту, который по воле учителя нужно было сдать втроём. Лука, мягко говоря, не пришёл в восторг. Первые дни он всерьёз считал, что эта странная парочка появилась на свет только для того, чтобы испытывать его терпение. Однако, чем дольше они работали вместе, тем чаще Лука ловил себя на мысли, что ему даже почти не хочется сбегать при их появлении. Потом, к своему тихому ужасу, поймал себя на том, что начинает различать голос Хёны даже в общем гуле столовой, а шутки Хёнву вызывают у него. . . не раздражение, а нечто похожее на смех. Даже однажды сам того не замечая — остался с ними на перемене дольше обычного. Привыкнуть к ним было тяжело, но, в конце концов, он сдался — как сдаются все, кто слишком устал, чтобы спорить. Нет, близнецы всё ещё доводили его до белого каления.

* * *

Уроки наконец закончились, но радости это не принесло — за окнами шквально лил весенний ливень, такой густой, что не видно было соседнего здания. Хёна, хитрая как всегда, заранее отпросилась и ушла домой, избежав всей этой водной катастрофы. А вот двоим оставшимся героям пришлось выкручиваться. . . У одного зонт с собой унесла сестра, а у другого его не было и вовсе, как, впрочем, и желания вступать в прямой контакт с грязью. — Что будем делать? Хёнву с ожиданием взглянул на Луку, надеясь, что у блондина, как у человека с галереей идей в голове вдруг случится озарение. Но тот лишь скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что его это явно не устраивает. Бросив короткий взгляд на грязные потоки воды за порогом школы, потом — на свои дорогие, подозрительно белые кроссовки, неодобрительно фыркнул. — Я пережду здесь, пока дождь не закончится. Не собираюсь вляпываться в это болото и потом неделю откашливаться. — Ты серьёзно? . . Этот ливень до вечера точно не утихнет. Или ты планируешь тут гнездо свить? Он подошёл ближе к краю крытого входа, где ветер уже забрасывал капли дождя на плитку, и выглянул наружу. Тяжело вздохнул, потом, как будто приняв свою судьбу, начал расстёгивать школьный пиджак. — Ладно, раз уж ты у нас принцесса с туфельками. . . Он сбрасывая его с плеч, опустился на одно колено, словно рыцарь, предлагающий помощь. — Держи пиджак над нами и запрыгивай. Потяну тебя так уж и быть, но. . . учти если промокнем оба — ты мне потом будешь должен домашку сделать. Блондин же уставился на него, будто перед ним встал вопрос жизни и смерти. — Домашку? — Ну а что? — Тот лишь пожал плечами, всё ещё стоя на колене и терпеливо протягивая пиджак. — Я рискую жизнью и здоровьем, между прочим. Если ты соскользнёшь, и мы рухнем в лужу, я минимум получу воспаление лёгких. Минимум. Лука же тихо вздохнул, почти неслышно. Потом ещё раз, глубже, как будто воздух сам по себе давался с трудом. Казалось, он медленно и неохотно проходит все стадии принятия: сначала отрицание, потом вспышки тихой злости, затем мысленный торг, в котором он сам себе всё ещё пытался доказать, что можно что-то изменить. Потом наступила та самая тяжёлая, вязкая тишина — депрессия. И теперь. . . теперь пришло что-то, похожее на смирение. — Ладно, только один раз. И не по математике. — По математике. — Максимум история, я ненавижу математику. — Полторы страницы конспекта — и я тащу тебя хоть до вокзала. — Полстраницы и ты ещё называешь меня « ваше высочество » на протяжении всей дороги. — Договорились. Но если промокнешь — не ной. — Я всегда ною с достоинством, — произнес это настолько надменно, будто одолжение делал, а не принимал его. Он тяжело вздохнул, словно ему это всё ужасно надоело, и аккуратно запрыгнул на спину одноклассника. Старался двигаться осторожно — держался крепко, но так, чтобы не помять чужую одежду и, главное, не задеть свои волосы. Вид у него был такой, будто он согласился на это из великой милости, и вообще, всё происходящее его слегка утомляло. — Ещё слово — и я тебя в канаву брошу. Пришлось нестись, хлюпая кроссовками по потокам воды, держа свисающие с плеч ноги блондина, как нелепый цирковой артист. Хёнву то и дело поскальзывался, проклиная всё — от весны до собственного благородства. Он отчаянно балансировал, пытаясь не врезаться в столб и не сложиться пополам под тяжестью Луки, который, между прочим, даже не пытался облегчить задачу. А тот, в свою очередь, был целиком занят высокоморальной миссией — не дать пиджаку провиснуть и хоть как-то прикрыть их обоих от дождя. Держал ткань над головой с таким сосредоточенным выражением лица, словно не на спине друга ехал, а спасал древний артефакт от разрушения. — Я, кстати, уже чувствую, как капля прокралась по вороту. Это заявка на будущую простуду. — Ещё одно слово, и я тебя реально сдам в аренду школьницам по носке учебников. Они домчались до дома блондина, как десантники в эпицентре шторма, и резко затормозили у козырька высокого забора. Дождь всё ещё лил, как из ведра, но хотя бы тут вода не лупила по лицу. Парень же медленно опустился на колено, снова напоминая переутомлённого рыцаря. — Всё, слезай. Тут хоть луж меньше. А то будешь ныть потом, что носки « психологически испачкались ». Лука грациозно — насколько это вообще было возможно после поездки на чужой спине — спрыгнул с плеч и расправил мокрую рубашку, оглядывая её с таким видом, будто перед ним разбилось сердце, а не просто ткань намокла. — Если я завтра проснусь с температурой, я тебя прокляну. — Ну, тогда я не зря мок под этим дождём. Давай, дуй внутрь, пока молния не шарахнула. И не забудь про домашку по математике.

* * *

В доме было хорошо, тепло и слегка душновато — где-то на кухне пиликал чайник, на полу валялись подушки и одеяла, а из угла гремела колонка. Родителей, к счастью, не было. Они уехали в Пусан, оставив близнецов наедине с тишиной, полным холодильником и « ответственностью ». Последнее же звучало скорее как шутка. Первым же делом они пригласили Луку на ночёвку — не впервые и, по ощущениям, далеко не в последний раз. Тот уже сидел в пижаме на кровати Хёнву, босыми ногами упершись в тёплое одеяло, и старательно громил обоих близнецов в приставке. И если Хёнву хотя бы делал вид, что сражается до конца, то Хёна сдалась ещё на этапе обучения кнопкам. — Ну конечно, — недовольно протягивала девушка, заваливаясь на подушки. — Вот зачем звать этого « зануду школоту », если он потом унижает нас в нашей же спальне? — Потому что этот зануда приносит с собой зарядки для нас и всегда помнит, где лежит пульт от нашего кондиционера. — Я бы сказала — угроза национальной гордости. . . Лука, ты хотя бы притворяйся, что тебе не весело. — Я так и делаю, — невозмутимо ответил блондин, не отрываясь от экрана и все еще добивая игровой труп Хёнву. — Это у меня сейчас максимально сдержанная радость. — Да ты просто наслаждаешься нашим позором, признавайся. После этого, он наконец-то отвёл взгляд от экрана. В комнате было мягкое жёлтое освещение, пахло чем-то сладким — может, ванильными свечами, может, только что заваренным чаем. Хёна заплела себе косу, болтая ногой в воздухе, Хёнву же что-то настраивал на геймпаде, и всё это выглядело слишком. . . живым.

* * *

Хёнву влюбился. Не резко и не с фейерверками, как в фильмах. Это чувство подкралось — тихо, почти незаметно. Как солнце, которое долго пряталось за тучами, а потом вдруг оказалось в зените, заливая всё вокруг светом. Он не сразу понял, что это была любовь. Думал, что это обычная забота, привязанность, желание быть рядом. Простая, крепкая дружба. Но всё оказалось глубже. Он вспомнил, как бессознательно отодвигал от Луки чашку, когда та была слишком горячей. Как запоминал, какой плед предпочитает, и оставлял его на краю дивана, будто случайно. Как однажды сам связал ему шарф, будто просто для практики — и потом, краснея, уговаривал надеть его, когда тот собирался выходить в мороз. Как включал колонку на тихий режим, когда он засыпал на диване, не выдержав вечернего фильма, и не позволял Хёне его будить. Как убирал волосы с его лица, когда тот сосредоточенно читал или работал с бумагами, будто это было самой естественной вещью в мире. Делал это всё молча, без просьб, без демонстрации, просто потому что хотел. Потому что было важно, чтобы он чувствовал себя в безопасности, чувствовал тепло. Его тепло. Так же вспоминал, как ловил на себе короткие взгляды, ускользающие — и ощущал, как у него будто сжимается грудная клетка, дыхание сбивается только от того, что они сидят слишком близко. И при этом не мог отодвинуться. Как однажды он на автомате снял с него мокрую толстовку и накинул свою, потом в течение вечера поправлял ворот и рукава, как будто ему было важно, чтобы она сидела идеально. Как злился, когда кто-то другой называл Луку « странным » — и вдруг хотел врезать, что с ним случалось крайне редко. Или как начинал хмуриться, если кто-то другой касался его даже невинно, по-дружески. Как ревновал, сам себе этого не признавая. Не сдержавшись, рассказал обо всём сестре — сбивчиво, неловко, будто оправдываясь. — Это не дружба, дурачок. Друзья не гладят тебя по волосам, когда ты спишь. И не смотрят на тебя так, будто ты весь их мир. Тогда он и понял, что влюбился. Влюбился по-настоящему — с тихим трепетом и непрошеными мыслями, с желанием быть опорой, быть рядом, быть тем, к кому тянутся в тишине. И даже сейчас — стоя на балконе, босыми ногами на холодной плитке, в пижаме, с кружками уже остывшего чая, он чувствовал, как сердце стучит так сильно, будто собирается выскочить из груди. Луна над городом висела большая, почти театральная, и освещала лицо Луки мягким, серебристым светом. Он выглядел нереально — как будто из сна или из кино. А может, просто потому, что был слишком близко. Хёна же давно уснула внутри, обняв подушку и закинув ногу на свободное одеяло, шепнув сквозь зевок « Только попробуйте меня разбудить — и я обоих выкину из квартиры. » И они, конечно, не стали её будить. Просто тихо вышли на балкон — будто ничего особенного. Просто подышать воздухом, просто немного поговорить, словно это было самое обычное дело в мире. Ни намёка на напряжение, ни слова лишнего — только вечер, прохлада и молчаливое согласие в одном движении. — Никогда не думал, что ночи могут быть такими. . . громкими, — Лука прошептал это, глядя в темноту где-то между крыш, будто искал там ответ. А Хёнву не мог отвести от него взгляда — как будто в этот момент что-то в нём окончательно изменилось. — Это просто ты теперь слышишь их. Раньше ты вечно был в наушниках или внутри своей головы. — А сейчас? — Сейчас ты тут. Со мной. — Звучит, как будто я пойман. — он повторил это раза два, но в его голосе не было раздражения. Скорее — странная, упрямая нежность. Словно он не против быть пойманным. Если ловушка — это этот вечер, этот балкон и этот человек рядом. — Может. . . и так. Я просто. . . всё думал, что это просто дружба. Что мне просто хочется заботиться. Хочется, чтобы ты ел вовремя, не забывал про носки, чтобы тебе было тепло. — Но потом понял, — продолжал Хёнву, всё ещё глядя в кружку, пока Лука чуть моргнув, не перебивал. — что друзья не запоминают, какой шампунь ты любишь, и не злятся, когда кто-то другой смотрит на тебя дольше, чем надо. Друзья не учат стирать твои рубашки, потому что « они слишком тонкие и ты всё испортишь ». И не хотят, чтобы ты оставался — всегда. Мне просто. . . важно, чтобы ты был рядом. Даже если ты молчишь. Даже если ничего не происходит. Повисла пауза. Лука смотрел на него — внимательно, почти растерянно. В этом взгляде было что-то, от чего перехватывало дыхание, будто он ждал подтверждения тому, что сам только что понял. А потом он сделал шаг вперёд — тихо, почти нерешительно, но уже не отступая. — А если всё, что я могу — это быть рядом и тихо светиться рядом с тобой. . . ты всё равно выбрал бы меня, или потянулся бы к тем, кто ярче? — Только если ты пообещаешь не исчезать. — Но что, если я не смогу? Если однажды потускнею? Брюнет протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся его пальцев — так, словно проверял, действительно ли тот рядом. В этом прикосновении не было ни спешки, ни уверенности — только тихая, почти тревожная нежность. Казалось, он боялся, что любое резкое движение разрушит то хрупкое, что возникло между ними. — Имеет ли это значение? Наша жизнь временная. Но ты — мой свет. Я просто хочу быть рядом. Пока ты светишь. И даже после. Тот смотрел на него молча, взглядом полным чего-то почти невыносимого — напряжения, нежности, страха. Казалось, дыхание сбилось окончательно, сжалось где-то глубоко внутри. Мир вокруг будто перестал быть таким чётким, вокруг все фонари мерцали как сквозь воду, звуки стихли, остались только они. А потом — шаг вперёд. Один, второй. Медленный, осторожный и всё, что было между ними. Все чужие слова, упущенные моменты, сдержанные эмоции — мгновенно исчезло. Осталась только тишина. Он наклонился. Рука слегка дрогнула, коснулась его плеча — почти невесомо, как будто просил разрешения. Губы же встретились неуверенно, чуть неловко, но с такой бережной точностью, будто он боялся сделать больно. Поцелуй был лёгким, как первый вдох после долгой задержки воздуха. Тёплым, тихим, будто кто-то на секунду прижал ладонь к сердцу, чтобы оно не распалось. Не углублял его, не торопился — будто ценил каждый миг, каждую вибрацию в теле, каждый миллиметр чужого дыхания. Это не был поцелуй ради признания или желания. Это был поцелуй того, кто наконец решился. Того, кто больше не мог держать всё внутри.