Скандалы, интриги и конфеты с цианидом

Осень в Йокогаме всегда подлая. Кислотные дожди, конечно, не идут, но и тех, что сыплются, хватает на испорченный день. Ветер не дует — буквально ест тебя заживо, начиная с ушей, а небо изображает меланхолию из третьесортной поэзии: серое, с потёками, будто кто-то вылил на него холодный кофе и не вытер за собой эту гадость. Портовая мафия, с другой стороны, на этом фоне выглядит подозрительно живой. В ливневые сутки расцветает вся шушера с огнестрелами, потому и сделки на улице проводятся чаще, и кровь неугодных исчезает с асфальтов так волшебно и удобно. Может, это просто такой закон всяких подлецов: щеголять только в чёрных плащах, только в серый холодный шторм и только с лицами как про войну. Но пусть и закон — стильно же выглядит? Прямо как с открытки. Дазай достаёт из кармана конфету (кто придумал оставлять бесплатные леденцы на столах мафиози каждое утро?), распечатывает её с шуршанием, как будто разминирует, и суёт в рот. «М-м, вишнёвая. Фу», — Дазай перекатывает языком карамельку, нарочно стучит ею о зубы, чтобы было слышно за соседним столом. Вот какой вид точно не поставят на открытку из Йокогамы — боже, даже для стенда «Их разыскивает полиция» Чуя выглядит слишком убого, как плохо сделанный муляж. «Муляж Чуи» сидит в своём кресле, вертит в пальцах давно потухшую сигарету, сминая её до противного комка из слюны, бумаги и остатков табака. Глупое лицо, обрамлённое глупыми рыжими волосами, ещё глупее обычного с этим выражением: «Я совершил ошибку, я должен жить с последствиями». Дазай бы предложил ему более простой выход — окно ведь совсем рядом, — но если Чуя вдруг согласится и откроет его, то в кабинет нальётся дождевой воды, станет холодно и сыро, испортится ковёр. Ковёр, кстати, мерзкий, но Дазай искренне борется за него, а потому «выход» так и не предлагает. Он думает, что его это всё достало. И пальцы, даже отсюда пахнущие испорченными сигаретами, и ноги в узких чёрных брюках, которые Чуя опустил под стол, а не закинул на него сверху, как он иногда делал. И совершенная, абсолютная, просто непробиваемая индифферентность ко всему, что говорит и делает Дазай последние два дня. — Знаешь, что такое пост-мортем? — спрашивает Дазай невнятно, как можно громче и противнее раскусывая леденец. — Тебя бы сейчас заснять и отослать Мори, чтобы начинал организовывать похороны. — Отвянь. Дазай кривит губы. У него неиронично начинает болеть зуб от того, как на него налипает тающая вишнёвая карамель, а ещё — от глупого упорства Чуи. «Отвянь», господи, разве же это ответ? Как будто устойчивая единица речи, вроде «спасибо» или «пожалуйста». — О, оно говорит, — пробует он ещё раз и тянет липкие пальцы к соседнему креслу, почти успевая повесить на плечо Чуи фантик. — А если сюда нажму, будет новая фраза? — Дазай, реально, вообще не до тебя сейчас. Чуя продолжает сидеть, словно его внутренний огонь потушили мокрой тряпкой. Причём этой же тряпкой после дали по голове, раз он теперь такой… отсталый. Обычно с ним как? «Бум-бах, пошли все нах», крики, молнии, сломанная мебель и, вероятно, какая-нибудь из костей Дазая. К Чуе нельзя подносить даже крошечную спичку с намёком на потенциальный скандал — он раздует с неё лесной пожар. Справедливости ради, это Дазая-то и выводит из себя. Вернее, выводило, потому что неожиданно исчезнувший — самый важный — кусок их коммуникации начал действительно вызывать вопросы. А хуже всего то, что Дазай прекрасно знает о причине этого мумифицирования, и она настолько абсурдна и забавна — любой бы посмеялся! Ну, и пожалел бы несчастного Чую-куна, который от слова совсем не умеет общаться с женщинами, которые зачем-то испытали к нему симпатию. Драма в нескольких актах развернулась в эту среду: неожиданно не дождливую, по-своему тёплую, с редкими проблесками осеннего солнца. В тот очаровательный день, пока Дазай искал в трупе своего испытуемого гвоздь, который он куда-то засунул и забыл, Чуя ошивался где-то в кафетерии. На просьбу — приказ — принести кофе и для напарника, он отбрехался, что «не слуга и не шавка какая, самому надо — сам и иди». В общем, среагировал именно так, как от него ожидалось. Дазай на это ответил гадливой улыбкой, прекрасно зная, что кофе Чуя всё-таки принесёт и даже не плюнет в него, хоть вслух и пожелает схватить от крепкости сердечный приступ. Когда Дазай, оттирая пальцы от крови и сетуя на очередную испоганенную рубашку, возвращался в кабинет, он застал интереснейшую картину. Сперва по коридору мимо него пронёсся Чуя — красный настолько, что даже его волосы поблекли на фоне лица. Следом со стороны кафетерия раздались ахи, смех и восклицания, а после оттуда же выпорхнула какая-то девушка и заспешила в обратную от них сторону. Позанимавшись промышленным шпионажем, Дазай узнал несколько вещей. Первое: девушку, помощницу из отдела снабжения, зовут Юко. Второе: она только что предложила Чуе «вместе выпить кофе». Третье: Чуя ей отказал самым что ни на есть смешным способом. Судя по шепоткам и сплетням, было это примерно так: — Может, выпьем вместе кофе? — Мы же сейчас его пьём, нет? — Ну… Тогда, может, пойдём в кафе? Поедим пирожных. — Я не очень по сладкому. — А что насчёт лапши? Я слышала, в «Водопаде супа» появился новый рамен и… — Слушай, э-э, Юко, да? Не хочу я никуда с тобой идти, окей? Предложи уже кому-нибудь другому. Может, цитирование было и не дословным, но даже на вкус Дазая в подобном диалоге не было ничего из ряда вон. Но женщины… Женщины — самая нестабильная стихия из существующих. Оскорблённая дама сносит на своём пути больше мебели, чем Чуя в его лучшие дни. И обида вполне может вырасти из неосторожно брошенного слова, особенно — когда это юные леди, вроде Юко, которой… сколько? Лет девятнадцать? «А Чуе — шестнадцать», — подумал Дазай в какой-то момент и невольно хихикнул. Ну так, тихо и зловеще. Вот тебе и мафия: никого тут возраст не останавливает. История была скучной, разве что породила ещё пару возможностей играть Чуе на нервах: шутка про импотенцию и тупость там, подкол про страсть к мужскому полу здесь. К изумлению Дазая, Чуя не только не возмутился и не заскандалил в ответ — он совершенно никак не отреагировал. И с того самого момента не реагировал в принципе ни на одну из филигранных юморесок: что словесные, что физические, которые включали в себя даже ампутированный глаз в его чашке с чаем. Будь Дазай немножко писателем в душе, он бы всплеснул руками, театрально закатил глаза и заявил, что «их игра огня и яда замерла, как насекомое в смоле». Дазай настоящий не особенно вдохновлён идеей сравнивать с чем-либо эту обоюдную чистейшую ненависть. Проблема лишь в том, что Чуя перестал выполнять свою квоту обидных пикировок и пожеланий смерти, а Дазай… Дазай не столько в бешенстве, сколько искренне растерян. Ещё немножко — обижен, чуточку зол, а вообще — в полных непонятках, каким образом его гениальный ум не способен больше доводить Чую до белого каления. Словом, так себе прошли прошлые два дня, ничем не лучше и этот, в который Дазай всё-таки умудряется налепить на рукав Чуи и фантик, и обсосанную вторую карамельку — теперь виноградную. Предсказуемо, он добивается этим лишь невнятного ворчания, а после Чуя и вовсе вяло собирает какие-то свои писульки со стола и уплетается из кабинета прочь — выть на луну или чем там занимаются страдающие души? — Ну ты слизняк, — невпопад сообщает ему вслед Дазай. Он вертится в кресле ещё какое-то время, без энтузиазма рисует член с огромными волосатыми яйцами прямо на экране чужого монитора — конечно же перманентным маркером. Пакость не доставляет никакого удовольствия, сколько Дазай ни ищет в себе той искры, которая вспыхивает всякий раз, как загорается сам Чуя. — Нашёл из-за чего страдать. Мало, что ли, настоящих причин? — И-ди-отс-кий Чуя, надо же было так вляпаться. — Если нельзя исправить сложившуюся ситуацию, нужно идти от обратного и устранять причину. Устранять причину… Дазай дёргает рукой: его второй арт-шедевр так и остаётся незавершённым. Он, конечно, профессионал в сфере устранения, причём самыми разными и, как правило, ужасно изощрёнными способами. При желании Дазая, тело Юко не то что не опознают — никогда не найдут в принципе. Другое дело, что убивать её нет совершенно никакого смысла, более того — есть шанс, что Чуя окончательно провалится в свою глупую меланхолию, поняв, что посмертно прощения не дождёшься. Но и вести с ним задушевные беседы Дазаю точно не хочется, он не настолько низко пал, так что… Так что его план совершенно и безобразно идеален. Если Чуя не идёт извиняться перед своей горой, пусть гора сама перестанет лелеять обиду. — Юко-чан, что это? — А?.. Ох, без понятия, впервые вижу. — Смотрите, тут записка! Подожди, коробка какая-то знакомая… Дазай делает очень заинтересованное лицо. Перед ним стоит щуплый, немного прыщавый работник отдела, и его лицо выражает крайнюю степень ужаса. Выбор на него пал неспроста: Дазаю нужен был кто-то, кто будет настолько сильно его бояться, что попытается ответить на любой вопрос максимально подробно и развёрнуто. Худосочный снабженец заикается, но рассказывает про «новую партию гранат», «обоюдоострые клинки» и «расширенные магазины». Разумеется, Дазай его не слушает: он как бы невзначай перемещается по небольшому складу, где как раз работает Юко, сегодня получившая от него таинственный презент. — Это… Упаковка от малогабаритной взрывчатки, — узнав обёртку, Юко бледнеет и ахает вместе со своими коллегами, ещё двумя девушками. — Ну и чего ты ждёшь? Открывай! — подружка подталкивает Юко в бок, и та вытаращивается в ответ с ужасом. — С ума сошла?! А если там правда бомба?! — Вряд ли, — третье скучнейшее создание срывает с подарка записку, разворачивает её и читает вслух: — «Извинения — как бомбы. Лучше взорвутся в сердце, чем под машиной. С любовью, тайный обожатель». Ух, как драматично! У Юко-чан появился поклонник, мило-о-о! — Очень… Юко выглядит скорее напуганной, чем растроганной. Дазай кривит губы, чешет пальцем в ухе. Заметивший это снабженец-дистрофик издаёт писк придушенной мыши и поспешно начинает распыляться уже о чём-то другом, пока Дазай искоса наблюдает, как девчонки потрошат его подношение. Он постарался найти шоколадные трюфели с наиболее подходящим к истечению сроком годности. Он ведь не меценат, в конце концов. Но даже так: Юко стоило бы оценить такое извинение, вот только она лишь закрывает коробку, вздыхает и растерянно отмахивается от щебечущих подружек. Зрелищную, но неуспешную попытку Дазай переживает по-своему: пытается снова задеть встреченного по пути в кабинет Чую. Они весьма неслабо сталкиваются плечами, и на секунду Дазай уверен, что сейчас в его сторону раздражённо фыркнут, но этого так и не случается. — Реши ты выступить на выставке собак, тебя бы дисквалифицировали за неуклюжесть, Чуя. И даже это — традиционный собачий каламбур! — остаётся без особого внимания. Чуя только вяло что-то бормочет и чешет в сторону лифта. Куда бы он ни отправлялся, пункт его назначения будет совсем скоро отравлен унынием и депрессией. Дазай смотрит ему вслед, обиженно поджимает губы. Ему постепенно всё меньше и меньше хочется поддевать это безобразное создание. Толку мозги напрягать, если это встречают с таким неуважением к его стараниям? О том, что дело не только в неуважении — вернее, совсем не в нём, — Дазай старается не думать. У него натуральным образом живот сводит, стоит только начать крутить в голове причины и расставлять всё по полочкам. Проблема гениальности в том, как она попросту не даёт опуститься до уровня того же Чуи и просто, эх, «плыть по течению». Потому Дазаю не остаётся ничего, кроме как пустить свой мыслительный поезд в русло подарков для чёртовой Юко. — Что ты делаешь, Дазай-кун? Он отзывается мычанием, продолжая старательно сгибать бумагу. Проходящая мимо и замершая за его спиной Коё склоняется над острым мальчишеским плечом, вскидывает аккуратные брови. — «В этот мир прилетают не только смерти, но и извинения. Человек может быть непроходимым идиотом, но и идиоты иногда раскаиваются», — зачитывает она вслух. С напомаженных губ слетает смешок, который Коё прячет за широким рукавом кимоно. — Надо же. Не думала, что ты в принципе способен на извинение перед кем-то, кого обидел. — Я и не способен. Если человек на меня обиделся — это его проблемы, не мои. — Бронебойная логика, даже не знаю, что сказать. И что же это тогда, если не мольба о прощении? Дазай заканчивает сворачивать оригами из какого-то строго конфиденциального документа, который ему принесли на подпись, вертит в пальцах получившийся самолётик и, оставшись довольным результатом, прицеливается. — Это, сестрица, мой план спасения. Даже если Коё хочет возмутиться на неприемлемое обращение, она слишком заинтересована происходящим. Вместе с Дазаем она наблюдает, как самолётик аккуратно планирует с балкона второго этажа над атриумом, описывает широкий круг и приземляется прямёхонько в коробку, которую несёт Юко. Девушка мелко вздрагивает, поспешно озирается, но так и не находит взглядом Дазая, который тут же разворачивается к Коё. — Как дела? — елейно тянет Дазай. Коё дёргает одним веком, потом другим — жуткое зрелище. — Я начинаю догадываться, в чём тут дело. Учти, если я узнаю, что ты… — Ты не там врага ищешь, Коё-сан. Лучше бы провела своему младшенькому воспитательную беседу о том, что нечего страдать без причины. Он обходит возмущённую до немоты Коё и шагает вдоль балкона, мельком бросая взгляд вниз. Юко, которая успела поставить коробку на землю и прочесть записку, сворачивает её, опускает в карман и вновь подбирает поклажу. Что бы ни выражало её лицо, Дазай сомневается, что хотя бы в этот раз у него всё получилось. Убеждение в этом крепнет к следующему дню, когда они с Чуей выбираются из штаба, посланные проконтролировать передачу крупной партии героина в порту. Промозглый ветер забирается под утеплённое пальто, лезет за рубашку, оставляя на коже премерзкие мурашки. Хуже погоды для работы в поле и придумать нельзя, но она — да, становится только более отвратительной, стоит ещё начаться дождю. Дазай утирает капли из-под носа рукавом: то ли от ливня, то ли от соплей. Не то чтобы он был так сильно подвержен погодной меланхолии, но настроение и без этого всего было паршивым, а теперь появляется и ощущение того, что он промок, устал и разочаровался в смысле жизни больше обычного. Перебирающий рядом ногами Чуя выглядит ничуть не лучше. К его и без того постному лицу добавились мешки под глазами и посиневшие на холоде губы. Густые кудри свалялись в мокрые сосульки и повисли, как уши у спаниеля, о чём Дазай успел сообщить ему вслух и точно так же, как и в прошлые разы, получил целое ничего за своё сравнение. — Чуя нам всё завалит. — Мг… А? Почему? — отмерев, спрашивает Чуя и даже поворачивает голову, удивлённо раскрыв глаза. О как. Они, оказывается, всё такие же голубые. — Сам посуди, — не сразу поняв, что замолчал, Дазай встряхивается. С его волос летят капли и оседают на щеках Чуи, с которым они стоят слишком близко друг к другу. — Мы же пытаемся продать наркотики. А кто их купит, если твоё дурацкое лицо так и кричит, что товар у нас отвратительный? — Нормальное у меня лицо! — Чуя на секунду взвивается, едва ли не вспыхивает. — На себя посмотри, придурок! — Смотрел — и меня всё устраивает. — Ну, хуёвый у тебя вкус, что могу сказать. Он отворачивается, чтобы в раздражении помесить ботинками грязь вокруг лужи. Наверное, Дазай чуточку потерян для общества, потому что это кажется ему по-своему красивым, хоть и безумно глупым. От вида хоть немного раззадорившегося Чуи становится остро и тепло в животе, словно съел большую тарелку сытного супа с кучей приправ. Этим ощущением хочется накормиться до отвала, прямо чтобы тошнило потом, и Дазай, невольно заулыбавшись, открывает рот, чтобы ответить какой-нибудь язвительной мерзостью, но осекается: со стороны причала в их сторону направляется с десяток фигур. Торги проходят абсолютно спокойно — к его огромному неудовольствию. Потому что после них, когда вымокший насквозь Дазай садится в чёрный автомобиль Порта, Чуя вдруг бормочет: — Возвращайся сам, я хочу прогуляться. — А отчёт за нас кто писать будет? Эй! — Вернусь и напишу, не ссы. И он уходит. А Дазая тошнит совершенно по другой причине: от собственной слабости, которая не дала ему замолчать и подтолкнула хотя бы попытаться втянуть Чую в машину. Может быть, сорвись сделка, они бы немного «похулиганили». Летели бы во все стороны оторванные конечности и пули, дрожала бы сломленная гравитацией земля, вспыхивали бы алые разводы, способные раскрасить пустую серую осень. Но ничего из этого не случается, и Дазай, оказавшись в штабе, идёт вовсе не в кабинет, а к пыточным. Ему там делать совершенно нечего: подопытные кончились ещё пару дней назад. Но можно хотя бы занять руки, которые отчего-то дрожат. Дазай бездумно перебирает оставленные им же инструменты, уже вымытые, но достаточно ржавые, чтобы пугать пленников потенциальным сепсисом. Такая жестокая, но эффективная казнь, такой идеальный способ добиваться ответов. «А почему бы и нет…» Наверное, кто-то мог бы сказать, что это уже чересчур: грезить наяву о том, как, по сути, невинная девушка корчится в муках, пока не соглашается всё-таки принять извинения. Этот «кто-то» явно не знаком с Дазаем. Да и мало ли таких, как Юко, кто мог бы работать с заявками в отделе снабжения? Любой идиот способен поставить печать и подпись, а потом занести никому не нужную макулатуру в архив. Для этого необязательно иметь все пальцы на левой руке и оба глаза. Проходит сперва один час, потом — второй. Дазай лениво натирает собственным мокрым рукавом толстенные щипцы, щёлкает ими, примеряется к своим коротким ногтям так и эдак — без цели, просто совершенно не зная, что ещё делать с тем кавардаком, который творится в голове. «Интересно, а Чуя так же бы страдал, если бы задолжал извинение мне?» «Может, вскрыться ему назло и оставить предсмертную записку, что это он во всём виноват?» «Господи, какой идиотизм…» В итоге ничего из придуманного Дазай не делает и возвращается в свою комнату при штабе, заваливаясь на смятую постель прямо так, в мокрой одежде и паутине из разрозненных мыслей-обид. Предсказуемо, это не заканчивается для него ничем хорошим. — Босс сказал, что ты тут подыхаешь. Выглядишь паршиво. Дазай слышит эти слова сквозь плотную завесу, и дело вовсе не в двух одеялах, которыми он накрыт с головой. Кокон лихорадки захватил тело полностью и едва ли пропускает звуки, воздух кажется слишком горячим, плотным. Жарко в своей же коже, чудовищно холодно в пальцах рук и ног, которые поджимаются и комкают мокрую от пота ткань постельного — такого же грязного и липкого, как колотящийся в ознобе Дазай. — Н-нх… Он вроде хочет как-то ответить — может, жуткой температурной галлюцинации в виде Чуи, может, ему настоящему. Кто бы ни стоял над его постелью прямо сейчас, Дазаю совершенно не до него: он очень старается не задохнуться от того, как по самые мозги нос забит соплями. Ему мерещатся шаги и голос, который продолжает рассуждать о каких-то неважных вещах. Шевелится Дазай лишь после того, как с него стаскивают его защитный одеяльный слой и на лоб опускается просто умопомрачительно ледяная ладонь. Он вяло стонет, фыркает, чихает и едва не умирает от этого на самом деле: в голове будто взрывается атомная бомба. Ладонь тут же пропадает и, кажется, Чуя говорит что-то вроде «фу». «Тебя фу…» Дазай снова проваливается в коричнево-красный полумрак болезни. Надо же, думает он воспалённым разумом, как глупо: он столько раз сигал с мостов в реки, столько раз делал это зимой, а потом, шатаясь, брёл по морозной Йокогаме пешком до самого штаба. Но в итоге первая полноценная простуда случилась из-за мокрой одежды и пары часов в подземельях. Отчего-то эта мысль кажется ужасно смешной — такой же, как продолжающиеся галлюцинации, в которых маленькая рыжая собака насильно поит его пахучим и горячим варевом. Эта же собака совершенно человеческим языком сетует на «бинтованных придурков», выворачивает Дазая из влажных узлов постельного белья, а потом благородно заталкивает обратно — в сухое и тёплое. «Чуя… идиот…» «Ненавижу…» «Когда ты вдруг… такой…» В полубреду проходит весь день, а на следующий Дазаю, хоть всё ещё паршиво донельзя, хотя бы перестаёт мерещиться всякое. Он даже удосуживается доползти до душевых, по дороге едва не свернув себе шею. От настолько некрасивой смерти спасают руки, переставшие казаться ледяными: жаркая-жаркая кожа воспринимает их как нечто комфортно тёплое. — Что… Твоя хандра кончилась?.. — вяло ворочая языком, спрашивает Дазай, когда через пару часов после этого Чуя снова приходит и притаскивает какой-то суп в пластиковой плошке. — Знал бы, что для этого тебе… обязательно нужно кого-то с-с-спасать… Давно бы эту твою Юко… Что именно он бы сделал, Дазай договорить не успевает: Чуя вдруг резко и шумно вдыхает, потом всовывает ему в дрожащие руки суп и сбегает из комнаты, хлопнув напоследок дверью. И больше он не заявляется: ни в этот день, ни в следующий, ни через него, когда Дазай наконец-то снова становится похож на самого себя, только ещё более раздражённого и пессимистичного. Ладно, не в пессимизме дело: всему виной прогрессирующая, как раковая опухоль, обида, от которой впервые в жизни хочется натурально топать ногами и неизящно материться. Что бы ни было причиной, по которой Чуя изначально проявил невиданную доброту, от неё ни черта не осталось после слов о Юко. В день выздоровления Дазай приходит в их общий кабинет и застаёт абсолютно такую же картину, с какой впервые столкнулся неделю назад. Не хватает только серой дождливой тучки, как в мультике, чтобы Чуя выглядел ещё более несчастным и подавленным. — Массовые убийства, вооружённые нападения, шантаж, расхищение могил, порча городского имущества, наркоторговля. А теперь ещё и оставление в опасности. Твой список грехов всё длиннее и длиннее с каждым днём. — При чём здесь оставление в опасности? — не отрываясь от каких-то бланков на столе, спрашивает Чуя. «О, так ты всё-таки слушаешь». — Ну как же? А если бы я пролил тот твой отвратный суп, обжёгся и умер от болевого шока? Или задохнулся от насморка? Если уж взялся спасать утопающего, то доводи дело до конца. Чуя слабо хмыкает и качает головой. — Дазай. Если бы ты реально тонул, я бы бросил тебе штангу. — Мило, Марти. Возможно, Дазаю бы стоило порадоваться: Чуя, по крайней мере, помнит о сериале, который они не так давно посмотрели. Это была одна из тех ночей, когда бумажной работы свалилось до самого потолка, и Чуя разгребал макулатуру, пока Дазай предавался нигилизму. Читай — тыкал ручкой то в себя, то в чужое плечо, то в какой-то из бесполезных отчётов от группы зачистки. Кто-то из них пожаловался на усталость, кто-то предложил включить что-нибудь на фон, и так они оказались в ситуации, когда работа не была закончена, зато был посмотрен весь первый сезон. Местами отношения экранных напарников напомнили Дазаю о них с Чуей — с той лишь разницей, что те двое трудились ради благого дела и расследовали оккультные убийства, пока сам Дазай и Чуя были прямой противоположностью слову «благо». Глядя на вернувшегося к труду и обороне Чую, Дазай приваливается плечом к дверному косяку и достаёт из кармана леденец — на этот раз апельсиновый. Он вкуснее того, что с вишней, но всё равно так себе. И Чуя с его постным лицом — тоже. Дазай думает: а могли бы они тоже поссориться настолько, чтобы разойтись, как герои сериала? Не видеться годами, не желать иметь ничего общего друг с другом. Потом бы их пути пересеклись, и они вернулись бы к миссиям на двоих, но всё уже было бы иначе. Он думает и хрустит карамелькой, а заодно и зубами. Дазаю не нравится чувствовать нужду в чём-либо: он в какой-то момент тренировался задерживать дыхание, не пить и не есть так долго, как сможет, лишь бы не оказаться в ситуации, когда это можно будет использовать против него самого. И совершенно по-глупому Дазай пропустил момент, когда необходимость в человеке стала камнем преткновения. С другой стороны, он собирается отрицать эту самую необходимость до последнего. Вместо этого лучше пустить усилия на то, чтобы довести до конца дело с Юко. Которое в итоге Дазай, неожиданно для себя, филигранно проваливает. Хотя многим позже, когда Чуя вспомнит об этой истории, Дазай спишет всё на безупречную гениальность, продуманность и талант предсказывать будущее. — Ты — Накахара Чуя? Дазай оборачивается. Чуя, шедший рядом к выходу из штаба, тоже замирает и удивлённо смотрит на девушку в форме: судя по одежде, она, как и Юко, из отдела снабжения. Её лицо выражает что-то среднее между воинственностью и надменностью, а в руках незнакомая леди держит до боли знакомую Дазаю бутылку. Именно это шампанское он купил за сокровенные (нет) деньги, кое-как обмотал куском собственного бинта на манер бантика и налепил сверху послание для чёртовой Юко. Почему бутылка теперь у, кажется, одной из тех её глупых подружек, не так важно: Дазай чувствует странное покалывание где-то в животе. Чуя бы сказал, что у него «поджимается очко». — Э… Да? — с сомнением отзывается Чуя, забывший на секунду, как его зовут. — А ты… — Кана, подруга Юко, — девушка насильно втискивает в руки Чуи шампанское, а потом ещё и тычет его в грудь пальцем. — Чтоб ты знал, она не пьёт ничего, кроме пива и вина. Но ей приятно. Чуя выглядит поистине изумлённым — Дазай прежде никогда не видел, чтобы его глаза открывались настолько широко, а светлые длинные ресницы хлопали, как веер барышни. Даром что лицо — абсолютно точно юношеское — с почти испугом на нём кажется даже зловещим. — Я не… Так, погоди, я не понимаю ни черта. Окей, Юко не пьёт шампанское, а я тут каким боком? — М-м-м… — вместо ответа Кана долго мычит, переводит взгляд с него на Дазая, окидывает его долгим взглядом. Дазай приподнимает брови. — Да так, никаким. Просто у тебя не очень вкус что в девушках, что в друзьях. И Кана уходит: быстро, но изящно, словно не она только что нахамила Чуе в лицо. В чём Дазай даже с ней согласен: у Чуи правда так себе вкус в очень многих вещах, и в первую очередь — в выборе методик общения с ближними своими. Что, с другой стороны, в Чуе хорошего — так это его ум. Он никогда не был глупым, сколько бы Дазай ни отрицал это вслух, и поэтому ему хватает всего пары мгновений, чтобы посмотреть на бутылку, заметить бантик из бинтов, прочитать записку и сложить два и два. А потом доказать, что общаться он правда не умеет. — «Если бы можно было выпить настой извинений, это шампанское стало бы двойной дозой. Прости, что я не умею говорить с людьми и даже с самим собой в зеркале»… Т-ты… Д… Дазай, твою мать! Твою ёбаную мать! Дазай предусмотрительно делает шаг вбок. — Да что ты заладил, «мать» да «мать». Может, у меня нет матери, откуда ты зна… — Конченый ты сукин сын! — Чем же тебе так моя семья не угодила?.. Вспыхнув до самых корней волос, Чуя немо открывает и закрывает рот, как рыба. Шампанское в его руках ходит ходуном. Дазай почти готов отступать ещё немного — чтобы алкоголь из разбитой тары не плеснул ему на туфли, когда Чуя-таки уронит бутылку, — но тот вдруг проявляет чудеса разума. Они всё ещё стоят в атриуме перед главным входом, по которому туда-сюда бродят мафиози всех цветов и мастей. Горький опыт научил их не обращать внимания, если знаменитый Двойной Чёрный начинает выяснять отношения где бы то ни было, но тут ведь другое, тут какие-то дела сердечные, поэтому на них таращится по меньшей мере десяток пар глаз. Поняв это, Чуя хватается за горлышко бутылки, будто сейчас расколотит её о голову Дазая, но вместо этого медленно опускает руку, шумно вздыхает, раздув ноздри. Его мягкие щёки идут красными пятнами от напряжения. — В кабинет. Сейчас. Чисто из спортивного интереса Дазаю хочется отказаться. Может, и не из спортивного, а очень больного, потому что у него в груди буквально разливается горячая колючая субстанция от того, насколько злым, просто взбешённым… живым выглядит Чуя. У него едва ли волосы не шевелятся, как пламя в костре, а губы дрожат, словно он сейчас рванёт вперёд и выгрызет Дазаю кадык. Всё это внимание снова направлено на него, и Дазай, как наркоман, дорвавшийся до новой дозы, почти совершает ошибку. Но вовремя себя останавливает, только демонстративно качает головой и лениво, медленно плетётся к лифту. Там атмосфера накаляется: несущий внутри себя шторм Чуя громко дышит, скрипит пальцами в перчатках по бутылке, жамкая её так и эдак, будто хочет свернуть горлышку шею. Он не смотрит в сторону Дазая, хотя ему и не нужно: Чуя заполняет своей многотонной аурой всё небольшое пространство. «Интересно… Как себя ощущают те, кого он убивает с помощью Порчи?..» Когда за ними закрывается дверь кабинета, Чуя выпускает на волю своего второго демона. — Ты! Ты, блять, серьёзно?! Какого ёбаного хуя, Дазай?! Что это за хрень?! — Это не хрень, — Дазай ловко ныряет под замахнувшейся рукой — скорее всего, Чуя не собирался бить его бутылкой, а просто так эмоционально жестикулирует, но с ним ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. — Ты оскорбляешь мои писательские навыки. — Ты выставил меня полным идиотом! Нахуя ты потащил ей это сраное шампанское?! — Во-первых, не полным идиотом. Скорее, эмоционально нестабильным и даже чу-у-уточку очаровательным дурачком, — продолжая пятиться, Дазай, сам того не понимая, совершенно искренне улыбается злющему Чуе. — Во-вторых, шампанское — это так, креативный хаос. Ну и конфеты с самолётиком тоже — я даже не добрался до лучших своих идей. — К… Какие, в жопу, конфеты?.. Какой самолё… Ты что вообще творишь?! Я башку тебе оторву прямо сейчас! — И что ты скажешь Мори-сану? Что твоя феерическая расправа — это реакция на художественную самодеятельность? Он же расстроится. О, Дазай ходит по чудовищному тонкому льду и прекрасно об этом знает. Он вальсирует на лезвии ножа, балансирует на табуретке, над которой висит петля, примотанная к его шее. Он колет себе смертельную дозу яда, не будучи уверенным, что противоядие во втором шприце действительно сработает. Это поэтично, а говоря простым языком — он напрашивается на удар в челюсть. Не то чтобы Дазай вдруг волшебным образом полюбил боль: у него нет совершенно никакого желания получить хуком слева по лицу и потом не иметь возможность пить иначе, кроме как через трубочку, целую неделю. Нет, боль в этом случае — скорее побочный эффект. Как чудовищная слабость, когда пускаешь себе кровь, или рвота после алкогольного отравления. Плохое последствие чего-то хорошего, того, чем упиваешься так сильно, что потом становится паршиво. Дазай впитывает, как губка, яркие жаркие эмоции, которыми его поливают с ног до головы. Кто-то умный обязательно сказал бы, что у них с Чуей ужасно токсичные отношения. И он бы даже был прав, но Дазаю искренне плевать на это. Они сцепляются взглядами, Чуя всё же роняет бутылку, которая, так и не разбившись, падает на ковёр и катится по нему в сторону. — Ты сраный ублюдок, — уже тише, с отчаянной яростью хрипит Чуя. — Тебе настолько нехуй делать, да? Настолько хотелось всё испоганить? — Все претензии к Мори. Это вырывается изо рта Дазая быстрее, чем он успевает всё осознать — опять же, его скрытая гениальность, не иначе. Или, если копаться глубже, жуткая трусливость, которую Дазай не только не признаёт — пока даже не понимает. Всё, что он знает наверняка, — он не хочет, чтобы Чуя был в курсе, насколько его аморфное состояние не давало спать всю неделю. Опешивший Чуя и не собирается быть в курсе чего-либо. — Чт… Чего? Что ты городишь, при чём здесь босс? — Ты стал хуже работать, и он это заметил, — продолжает врать Дазай, изо всех сил удерживая маску искренности и разочарования, мол, «я не хотел, меня заставили». Ощущает он себя при этом так, словно только что уволил совесть без выходного пособия. — Меня просто попросили найти способ «починить» тебя, вот и всё. — А. И ты выбрал для этого самый ублюдский способ? Играть в почтальона, цирк весь этот устраивать? — Мои методики всегда безупречны, ты же это знаешь. Вон как вспыхнул, ух! Хоть сейчас можно отправлять ломать позвоночники. Что бы Чуя ни расслышал в его словах, он явно подумал о чём-то совершенно другом. Дазай считает себя знатоком во всём, что касается этого лица и эмоций на нём: Чую читать проще, чем детскую книжку. Он всегда очень выразительно хмурит брови, раскрывает рот, когда удивлён, сжимает зубы до чёткого очерчивания челюсти, если его взбесить. Но что-то… сложное для идентификации происходит с ним прямо сейчас. Дазай щурится, склоняет набок голову, изучая тени, фиксируя сдвиг мимических морщин. О чём думает Чуя? Он не верит? Пожалуй. Злится? О, безусловно. Хочет всё-таки прописать Дазаю в нос? Наверняка. И всё это смешано воедино, а сверху ещё и приправлено тонной непонятных вещей. Между ними повисает долгая неловкая пауза. Потом Чуя вдруг встряхивается, как собака после прогулки под дождём, и качает головой. — Театральная мразота. Просто, блять, нет слов. — Почему я не удивлён… — Не пизди, меня реально раздражает твой сраный голос, — Чуя делает несколько шагов вперёд, задевает Дазая плечом — просто так, без какого-либо намёка. Он останавливается возле окна и распахивает его настежь, впуская в кабинет прохладу и морось, напрочь убивающую ковёр. — Ладно. Хуй с тобой и твоими планами. Чё ты там хотел, чтобы Юко меня простила? Ну давай, делись идеями, что ли. Наверное, Дазаю стоило бы подумать о том, почему Чуя согласился. Почему он совсем не звучал как человек, которого правда насилует вина. Почему он в принципе сказал это так, словно ему было полностью плевать, простит ли его Юко. Но Дазай не думает. Сложно, в принципе, думать, когда тебя тошнит от острого супа с кучей приправ. Кстати, о супах. — Не здесь. Мы так и не дошли до раменной. — Тебе обязательно пожрать, чтобы рассказывать? — Мне обязательно нужны свидетели, чтобы Чуя не начал распускать руки, если ему что-то не понравится. До лапшичной они добираются не сразу. Сперва на выходе из лифта их останавливает Коё, которая утягивает Чую в короткую беседу об их занятиях. Дазаю кажется, что она слишком очевидно пытается порушить им планы — и внимательный, острый, как клинок, взгляд, сверлящий Дазая, только подтверждает это. Чуя либо слепой, либо глухой, либо всё сразу, потому что он очень вежливо обещает Коё встретиться с ней позже и обсудить все их дела насущные. Чисто из развитой до вселенских масштабов вредности Дазай хочет показать Коё язык, когда они огибают её и оставляют за спинами. Потом их окликают прямо возле главных дверей: высокий шкафоподобный мафиози из третьего штурмового интересуется у Дазая, состоится ли назначенная им встреча в переговорной через десять минут. — Ах, это… Разумеется, — Дазай расплывается в улыбке, которая на его лице выглядит зловеще. — Я передал полномочия по планированию вашей операции Хироцу-сану. Свяжитесь с ним, хорошо? — Слушаюсь, — шкаф вытягивается по струнке, отвешивает вежливый поклон и утопывает к лестницам. — Ты не просил старика ничего проводить, да ведь? — спрашивает Чуя. — Конечно, нет. Дождь становится третьей — и последней — преградой между ними и сытным обедом. Вместо того, чтобы взять машину или приказать кому-нибудь их отвезти, Чуя плотнее натягивает свою шляпу и сигает прямо в непогоду, сразу же промокнув до нитки. Он останавливается в луже, которая мочит его чёрные брюки по самые щиколотки, и оборачивается к застывшему под навесом главного входа Дазая. — Ну? Ты идёшь или нет? Дазай мог бы припомнить ему, что вообще-то буквально только день назад выкарабкался после болезни. Или просто поговниться, потому что это — его природная реакция на требования Чуи. Или сделать что угодно ещё вместо того, чтобы утопать в дождевой воде и чувствовать, как мерзко хлюпает в туфлях. — У меня дырка в носке, — говорит Дазай, запахивая плащ и ступая под ливень рядом с Чуей. — И я чувствую, что у меня от холода сейчас большой палец отвалится. Вот Чуя видел когда-нибудь, как от холода отваливаются пальцы? — Видел, а ты мерзкий. Носок заштопать не можешь? — Пусть этим занимаются снабженцы. Юко твоя, например. — Так и скажи, что не умеешь зашивать ничего, кроме ртов и глаз. — Не умею, — признаётся Дазай, и Чуя вдруг искренне и громко хохочет над этим, будто услышал самую забавную шутку на свете. Шутка, на самом деле, есть, только Чуя пока об этом не знает: Дазай очень поднаторел в искусстве кройки, когда примётывал к изнанке его зимнего пальто латку с рожицей косоглазой собаки в шляпке. Здание, в которой располагается раменная, соседствует с их любимым залом игровых автоматов и даже частично делит с ним помещение, поэтому стук палочек о плошки смешивается со звоном жетонов и хрустом старых джойстиков. Приходится садиться очень близко друг к другу, чтобы слышать чужие слова. А ещё так очень удобно пинать своим локтем руку Чуи, как только тот подносит еду ко рту. Рамен, кстати, так себе: на вкус как промышленная резина и слёзы прошлых посетителей, но Дазай с небывалым для себя аппетитом приканчивает половину порции. — Ну и? Где твой великий план, гений? — Чуя ковыряет палочками половинку варёного яйца, превращая остатки блюда в месиво. Шумно сюрпнув бульоном, Дазай расплывается в ухмылке. — Он сидит рядом со мной и страшно тупит. — Если ты сейчас скажешь, что нужно просто «улыбнуться и быть собой», я тебя утоплю в унитазе. — Эй, ты будто не знаешь, насколько это страшное предложение. Быть собой. Страшнее, разве что, быть тобой. И ты согласился слушать всё, что я говорю. — Я не соглашался! — А в мафии, — перебивает его Дазай, утирает губы рукавом и вытаскивает из-за пазухи толстенький блокнот, — согласие приравнивается к клятве на крови, слюне и обеих почках. Так что замолчи и внемли. Он раскрывает записную книжку. Чуя отодвигает от них опустевшие тарелки и склоняется над столом, почти утыкаясь носом в палец Дазая, которым тот водит по строчкам. — Итак, первое. Мы устраиваем «прощальный вечер». Ты приходишь в костюме, даришь ей свечку. — Свечку? — Ну свечи же — это романтично. С намёком на свет, тепло, примирение. — Или на секту. — Убедим Юко, что ты вступил в секту ради неё. Или… — Нет. И у тебя какое-то убогое понимание романтики. — Ой ли? Ну и что же Чуя считает романтичным? Чуя поджимает губы, долго мычит. «Вот это у него щёки красные от рамена, кошмар», — думает Дазай. — Ну-у-у… Хрен знает. Место какое-нибудь красивое, еда хорошая, а не эта погань. Вино, музыка. — Твоя? — хмыкает Дазай. Представление Чуи о романтике такое же странное, как и его собственное. Хотя кому-то, наверное, понравится. — Только если ты не хочешь сразу отправить свою благоверную на тот свет. Хотя… Чуя! А у тебя плеер с собой? Что там у тебя самое отвратительное в плейлисте, я должен это услышать! — Не еби вола, — Чуя отпихивает его руки и подтягивает к себе блокнот. — Так… «Письмо с ошибками и кляксами от чернил, как будто руки тряслись, пока писал и страдал». Ты серьёзно? Откуда у меня перо и чернила? — Ну уж раскошелься как-нибудь! Или птицу какую ощипи. Опять нет? Ладно, тут есть ещё видеообращение, современный ты наш. Ты, сектантские свечи, грустная музыка на фоне, ты говоришь: «Юко-сан, я вел себя как козёл. Этот козёл кается». В конце — кадр, где ты исчезаешь в тумане. Символично. — Ну а туман я где возьму?! — Могу окурить тебя, как муху. У меня осталась пара дымовых шашек. Чуя громко фыркает. От него пахнет ливнем, улицей, немного специями. Странная мысль, пришедшая вдруг Дазаю в голову, говорит, что здесь не хватает аромата ягодных леденцов. «С чего вдруг?..» Вместо того, чтобы задумываться об этом слишком сильно, Дазай перелистывает страницу блокнота, и так начинается новый виток споров и обсуждений. К середине его списка Чуя ещё более красный, чем прежде, — от смеха, видимо, потому что корёжит его знатно. Дазай показательно дует губы, через раз напоминает, что «кое-кто тут вообще ничего не делает, а мнение выражает так, как будто оно имеет хоть какое-то значение». Действительно: Чуя отвергает буквально каждую идею. — Какой, нахуй, бар? Он сгорел ещё той зимой, мы ж сами его и сожгли! — Если бы даже твои сраные воздушные шары смогли меня поднять, я бы это использовал, чтобы скинуть тебе на башку кирпич. — С каких пор вырванное сердце в коробке считается за подарок?! — С тех самых, как ты мне его подарил, — не выдерживает Дазай, и Чуя шумно вдыхает и резко отворачивается. Они это не обсуждали, но Чуя правда преподнёс ему в качестве презента на день рождения человеческое сердце. Несмотря на то, что все сердца похожи друг на друга — размером чуть больше кулака, с обрезанными венами и выступающим перикардом, — Дазай догадался, кому принадлежит несчастный орган: главе враждебного клана, с которым они столкнулись за два месяца до этого. Который сумел вывести их из строя, привязав спинами друг к другу так, чтобы Дазай обнулял Чую и не давал использовать дар. Который устроил им полный фуршет из пыток и вытягивания информации. Глава же был и единственным, кто избежал казни, когда они смогли выбраться из пут. Что бы Чуя ни сделал, чтобы его выследить и убить, у него это получилось филигранно. Для Чуи такой вид жестокости никогда не был привычным, но… Что ж, Дазай оценил и даже оставил сердце себе, заспиртовав его в банке. Теперь оно соседствует на полке со всякими безделушками в виде статуэток рыб и открыток, которые Чуя любит покупать в командировках. — Это не… Неважно, — наконец произносит Чуя. Он мотает головой, будто пытается вытрясти из неё лишние мысли. Дазай наблюдает за ним, пробуя увидеть за этим что-то… что-то. Но в итоге Чуя вновь смотрит на него и быстро добавляет: — Слушай, а чего не купить ей просто, ну, шоколадку? Или конфеты какие. — Фу, какая банальщина, — Дазай с неясным облегчением подхватывает прежнюю тему. — Надо что-то с душой. Как насчёт письма от твоего питомца? — Чего? У меня нет никакого питомца. — Ну да, о чём это я, с каких пор собаки заводят себе других собак. Не тупи, Чуя, включи воображение! Придумай, не знаю… Ежа по имени Торо. И пусть он напишет твоей Юко письмо, что-то вроде: «Я сплю на его груди каждую ночь и знаю, что его сердце страдает от вины, прости моего идиота-хозяина». — Ты просто псих, — слабым голосом бормочет Чуя. Его расширенные до размера лунного диска глаза наполнены одновременно ужасом, отвращением и весельем. — Я знаю, но ты всё ещё меня слушаешь. Послушный пёсик Чуя. Их бурное обсуждение не заканчивается ни на улице, ни по возвращении в штаб. Проходя мимо дверей, ведущих на лестницу к помещениям снабженцев, Дазай краем взгляда замечает знакомое лицо. Юко и две её подружки издалека смотрят на них, провожают без оклика до самых лифтов. Чуя, кажется, не видит их совершенно и только продолжает нелепо размахивать руками: «Что за бред ты несёшь, это даже физически невозможно сделать». Они спорят в лифте, потом по пути к кабинету, и в нём тоже — даже когда Чуя садится за свой стол и открывает на компьютере какие-то транспортные накладные, которые ему прислали по внутренней почте. Дазай не может не улыбаться и знает, что это выглядит странно со стороны, но Чуя улыбается ему в ответ: широко и белозубо. — Билеты на фальшивый концерт! И записка: «Прости, или я буду тебе петь». — Звучит как угроза. — Это она и есть! Дазай, не замечая этого, начинает разбирать документы, скопившиеся за неделю. Он пробегает по ним глазами, убеждается, что ошибок нет, и размашисто ставит подписи. Трещит стоящий рядом принтер: Чуя переводит накладные в бумажный вариант и щёлкает степлером. — Ростовая кукла в виде иероглифов «Прощение»? — Да-а-а, и не забудь показаться в таком виде перед Мори — чтобы он до конца жизни хранил фото этого момента. — У босса есть фотки с нами? — Даже больше, чем ты можешь себе представить. Чуя скидывает с себя пиджак, закатывает белую рубашку по локти, обнажая тонкие, но сильные предплечья. На их фоне забинтованные руки Дазая выглядят совсем слабыми — и ощущаются так же, когда Чуя беззлобно хватает его за ладонь и трясёт. Пальцы у него ужасно тёплые. — Вот сейчас возьми свою руку и засунь себе туда, откуда ты взял эту идею! — Зря ты так, — Дазай стучит зубами от тряски и морщится, когда Чуя прыскает от смеха. — Некоторым женщинам нравятся эротические комплименты. — Но не такие же! — А что, Чуя многим делал пошлые намёки и знает, как женщины на них реагируют? Волшебным образом их жаркий спор о методах извинения перетекает в обсуждение, кто что знает. Дазай не стесняется признаться, что в курсе о потугах Чуи в стихотворство, даже цитирует несколько отдельных строчек, за что получает безболезненный тумак, а ещё — шедевральный вид алеющего по самые уши Чуи. «Это ты запомнил, а даты, когда мы сдаём оружие на чистку, нет», — бубнит он. Судя по его выражению лица, Чуя изо всех сил старается найти в своей голове что-нибудь такое же позорно-очаровательное, чтобы поддеть в ответ, и Дазай даёт ему это время, совершенно не желая признавать вслух, что на даты чистки ему плевать. В отличие от странных, местами нелепых, порой неожиданно трогательных четверостиший из чужой тетрадки. — У тебя дырка в носке, — наконец находится Чуя, и Дазай сочувствующе хлопает его по макушке. — Бедный глупый Чуя, забыл, что я сам ему рассказал об этом. Не считается. — Считается, потому что ты всё ещё мерзкий. А! Ты довёл до истерики каждую проститутку в Порту! Дазай настолько не ожидает именно этого, что из его рта вырывается только изумлённое «ах». Во-первых, он понятия не имеет, откуда Чуя мог узнать об этом. Во-вторых, кому-то болтливому точно следовало бы подрезать язык. В-третьих, это как бы правда, но и не совсем. Дазай действительно заставил большую часть женщин рыдать, но вовсе не своими сексуальными прихотями (которых у него нет — по крайней мере, не для проституток). Просто так получилось, что отдельно взятые личности, с которыми он и Чуя работали в разных операциях, в один момент решили, будто весь паршивый характер Дазая — от подросткового недотраха и пубертата. Вот они и сделали «доброе дело», подослав к нему сначала одну даму, потом другую, потом ещё — видимо, проверяли его типаж. Дазай же с радостью прислал «ответ»: теперь ни одна, даже самая пропащая шлюха не соглашалась спать с кем-либо из той группки добряков. Достаточно было всего лишь поговорить с девушками по душам. И, разумеется, Дазай мог бы именно так рассказать обо всём, потому что ничего такого позорного, как стихи Чуи, в этой истории нет. Но то ли дело в том, как именно Чуя ткнул его в правду — больше будто с обидой, чем ради издёвки, — то ли в том, что Дазай искренне удивился. То ли в чём-то ещё. — Я не имею ничего общего с проститутками и иметь не хочу! — Дазай даже повышает голос. Чуя приподнимает брови, очевидно не поверив. — Ты серьёзно думаешь, что если бы я хотел секса, то не нашёл бы кого-то получше, чем портовые женщины? — Сомневаюсь, что кто-то выдержал бы твой блядотный характер! — Но ты же как-то выдерживаешь! — А я — другой случай! Забавно то, как спустя месяц или типа того после этого разговора, Дазай вспомнит, что Чуя не сказал «а я с тобой трахаться и не собираюсь». Он сказал «другой случай» и был абсолютно прав. Чуя — другой. По всем параметрам. — Украшения, — брякает вдруг Дазай, и Чуя резко захлопывает рот. — В смысле, можешь подарить Юко какое-нибудь украшение, многим нравится получать всякие такие побрякушки. Могу надёргать у кого-нибудь зубов, возьмёшь леску и нанижешь их — получится очень уникальное ожерелье. — А-а-а, ты про это… А ты уверен, что ей пиздец как понравится ожерелье из зубов? — Ну я бы на её месте оценил — знаешь, как сложно рвать коренные зубы? Так разговор сползает в плоскость жестокости — проходятся по мании Дазая ковыряться в телах ещё живых людей и аспектам влияния гравитации на человеческое тело. В процессе они с полной серьёзностью обсуждают, можно ли использовать дар Чуи не для мгновенного уничтожения, а как раз для пыток: чтобы жертва чувствовала, как смещаются вниз все органы, а кости ломаются под собственным увеличившимся весом. Чуя, которому пытки никогда не были интересны как факт, рассуждает скорее о научной составляющей вопроса, и Дазай неожиданно для себя находит это… жутко интересным. Он, конечно, не упускает возможности там и тут вставлять подколки: то Чуя слишком энергично жестикулирует, будто взлететь пытается, то он прямо в процессе рассказа начинает икать. И тем не менее Дазай обнаруживает себя в моменте, когда они вдвоём уже сидят на диване возле окна, а он сам разливает по бокалам виски из потайного шкафчика. Льда, конечно, нет, но есть что-то особенное в том, чтобы глушить чистым дорогущее пойло, пока рядом всё продолжают разглагольствовать о законах физики. И делать это прямо из кружек, минуя все приличия об алкогольном этикете. — … но это не значит, что эти ебалаи-астрономы смогут… А, да, спасибо, — Чуя послушно берёт всунутую ему кружку, подносит к губам и только потом останавливается. — Что, вот так, без закуси? — Чуя — просто быдло. Это твою кислятину пьют с «закусью», а виски надо смаковать, — Дазай отставляет бутылку на пол и вздыхает, после чего шарит в кармане брюк. — На, устроит? На раскрытой ладони лежит предпоследний леденец — клубничный. В слегка помятой прозрачной обёртке, маленькая конфета похожа на каплю застывшей крови — зная Дазая, обязательно отравленной. Зная Чую, его это нисколько не смутит. «Ты просто… идиот», — думает Дазай, глядя, как Чуя берёт карамельку, разворачивает её и без нотки сомнения закидывает в рот. Мысль о безоговорочном доверии отзывается в груди и животе приятной, немного тянущей щекоткой. Это ощущение разбавляется щиплюще-горьким виски, который тут же схватывает стенки горла спазмом. Горячий ком прокатывается дальше к желудку и оседает там теплотой, которая всё равно не может сравниться с чувством, когда ешь горячий суп с кучей специй. А именно им Дазай, кажется, наедается сейчас по полной, потому что всё, что ему нужно сделать, — это растечься по дивану, пить дальше виски и слушать Чую, который в опьянении говорит только быстрее и жарче. За окном становится темнее и усиливается дождь. К моменту, когда он начинает барабанить в окна пулемётной очередью, половины от бутылки уже нет. Забравшийся с ногами на диван Чуя нетрезво хихикает от какой-то собственной шутки. В приглушённом свете ламп цвет его волос смягчается до жжёной сахарной ваты из парка аттракционов, в котором они как-то вели дело. На лбу блестят капельки пота — от выпитого и активной жестикуляции, которая постепенно становится более плавной и медленной. В какой-то момент Чуя приваливается щекой к кожаной спинке и закрывает глаза, а с его губ срывается бессвязное бормотание. — Что ты там мычишь? — спрашивает Дазай негромко и склоняется, чтобы расслышать ответ. От Чуи пахнет лемонграссом, немного потом, виски и клубничным леденцом. — Говорю… Я сейчас тебе скажу кое-что, а ты н-не… Не задавай лишних воп-просов… Окей? — Не могу обещать, — непривычно мягкая усмешка оттягивает губы Дазая, и он поспешно прячет её за кружкой с виски. — Но ты попробуй, пьянь. Чуя на это не обижается, только как-то слабо и немного странно хмыкает, а после, так и не посмотрев на Дазая, произносит: — М-может, я не… не хочу из-звиняться перед этой… как её… — Юко. — Да. Перед ней… В смысле, надо, навер-рное, но… Я не это… Имел в виду т-тогда… Я не хочу, ч-чтобы она… Чтобы… Что Чуя «не хочет», Дазай так и не узнаёт. Он ещё какую-то пару секунд ждёт продолжения, потом одним глотком допивает остатки виски. Рядом с ним раздаётся сопение: Чуя уснул прямо посреди своей искренности. Может, на трезвую голову Дазай мог бы и сам догадаться, что там именно ему собирались сказать, но в его состоянии полноценно думать не выходит. Мысли крутятся вокруг другого: цвета волос, запаха клубники и виски, смешно примявшейся щеки. Вокруг того, что Чуя уже не хочет извиняться и, кажется, не особенно хотел с самого начала. Ему хватило бы духа подойти и сказать прямо обо всём, может, принести то же вино или шоколад, цветы какие-нибудь, а заодно и позвать в ресторан. Он бы не стал соглашаться на великие и безумные планы Дазая, не стал бы ничего обсуждать, рьяно отказываясь от любой идеи, какой бы дурацкой она ни была. У него есть причина быть таким сейчас, мирно дремать рядом с источником своих головных болей. Как и у Дазая — смотреть на подрагивающие светлые ресницы и думать о карамельках. Утром следующего дня они, вяло шевеля ногами и расчёсывая волосы пальцами, спускаются в кафетерий за минералкой, кофе и чем-то съестным. Несмотря на вчерашнюю отключку, Чуя прекрасно помнит, о чём они говорили — правда, не продолжает тему «я не хочу». Вместо этого он самолично и нагло вытаскивает из кармана Дазая последний леденец — лимонный, — вслух радуется, что вчера переделал всю бумажную работу и предлагает сходить вечером за нормальной лапшой. — Сомневаюсь, что смогу переварить что-то тяжелее яда, — вздыхает Дазай, потирая виски. В его голове по маленьким наковальням стучат крошечные молоточки. — Но можем попробовать. Вчерашним раменом только людей пугать. — И я про то же, хотя надо было догадаться сразу: он пах, как разжиженные но… — Привет, Чуя. Они синхронно замирают и поворачиваются. Позади стоит Юко: такая же милая, симпатичная, с осторожной улыбкой на губах. — Привет, — отзывается Чуя. Он прячет руки в карманы и кивает ей без единой толики сомнений на лице. — Слушай, я как раз хотел… — Я знаю, — перебивает его Юко. — Я тоже… Она вдруг замолкает и слабо краснеет щеками. Её взгляд падает на застывшего рядом Дазая. Ничего такого Юко не делает, чтобы вызвать какую-либо реакцию, но Дазай знает, что выражает его лицо: скуку и раздражение. Угрозу. — Продолжайте, я вас почти не слушаю. Улыбка Юко немного тускнеет, и она вновь смотрит на Чую, который пытается незаметно перекатить лимонную конфету во рту. Пантомима выходит забавная, но внутренний смешок Дазая вызван не этим, а тем, что Чуя… Ну, либо он не понимает намёков, либо решает их не понимать, потому что в итоге Юко продолжает в присутствии Дазая: — Я догадалась, что ты хотел сказать. Ну, или… Что хотел сказать твой друг. В смысле, всеми этими подарками. Я не злюсь на тебя, правда, наверное, это была и моя вина: может, я слишком сильно напирала с предложением? — Нет, ты тут вообще ни при чём, — Чуя улыбается ей: светло и мягко, так, как он умеет. И при этом — очень вежливо. — Это я повёл себя по-скотски. Прости, что нормально не ответил, да и не извинился сам по-человечески. — Всё в порядке! — Юко смеётся с облегчением, поправляет прядку волос, а потом вдруг добавляет: — Знаешь, я подумала… Если мы со всем разобрались, может, ты согласишься всё-таки сходить куда-нибудь? На твой вкус, конечно. — Э-э… Спасибо за приглашение, честно, но я не… — Он занят. Юко и Чуя одновременно поворачиваются к нему. Дазай не смотрит в голубые глаза, наполненные удивлением, и не знает, собирается ли Чуя его поправлять. Он смотрит только на Юко, которая непонимающе хлопает ресницами. — «Занят» в смысле… — Во всех смыслах. Юко всё-таки — неглупая девушка. У неё приятная внешность и нежный голос, более-менее нормальная работа — по меркам мафии. В её душе, кажется, нет никакой злобы или дурных намерений. Может, поэтому это почти невинное создание резко бледнеет и теряет весь свой одухотворённый лоск, стоит ей только увидеть то, что Дазай говорит ей одними глазами. Воздух вокруг разряжается так же быстро, как наполнился электричеством. Юко отступает на шаг и опускает взгляд. — А, ладно. Я поняла, хорошо. Извини, Чуя, я не знала, что… Хм. Я, пожалуй, пойду. Пока. Стук её каблуков ещё какое-то время раздаётся в коридоре, даже когда она скрывается за поворотом. Из кафетерия в той же стороне не слышно ни криков, ни шепотков людей, услышавших новую сплетню. В почти полной тишине хруст, с которым Чуя раскусывает леденец, кажется выстрелом. — И что это сейча… Эй, какого хрена?! Если бы Дазай продумал всё наперёд, он бы мог ради забавы отравить лимонную карамельку. Если бы он мог видеть будущее, он бы даже нарочно изготовил конфету из цианида, добавив туда цитрусовую отдушку, чтобы скрыть аромат горького миндаля. Если бы всё так и было, сейчас бы он претворил в жизнь свою самую невероятную шутку, которую бы Чуя припоминал потом ещё очень долго — ну, как только бы выбрался из лазарета. Дазай не знал слишком многого, догадался в последний момент, когда Чуя уже почти доел леденец, отравленный совершенно иной формой яда. Особенно сильного, такого, который невозможно вывести из организма, как ни пытайся. Умереть от него невозможно, но Дазай очень-очень пытается: прямо здесь — в укромной нише коридора, прямо так — пробуя на вкус карамельку и чужие мягкие губы. «А ничего такие конфеты… Надо будет взять ещё».