Провода.

Дождь хлестал по крышам заброшенной трансформаторной будки на окраине города, где они встретились. Небо было не просто хмурым – оно лежало низко, тяжело, как пропитанная водой гигантская вата, готовая рухнуть в любой миг. Ань стоял, прислонившись к прохладной, облупившейся стене, его карие глаза, обычно такие теплые и глубокие, как старый коньяк, сейчас были тусклыми, устремленными куда-то в серую пелену затянувшего все горизонта. Влажный ветер трепал пряди его темных волос, прилипших ко лбу. Он чувствовал, как сырость проникает под тонкую куртку, цеплялась за кожу ледяными щупальцами, а внутри было пусто, холодно и нечем дышать. Куда бежать? От себя? От этого гнетущего чувства, что все рушится? Шаги по мокрому асфальту заставили его вздрогнуть. Он узнал эту походку – быструю, чуть резковатую, но сейчас она звучала неуверенно. Из серого марева дождя возник Данил. Его рыжие кудри, обычно похожие на яркий, непослушный костер, были темными от воды, приглажены и печально свисали на лоб. Карие глаза, обычно излучавшие дерзкую энергию, сейчас были полны такой же немой тоски и растерянности, как у Аня. На нем не было куртки, только мокрый свитер. «Данон..» – мелькнуло в голове Аня, но он не произнес вслух это прозвище. Сейчас он не чувствовал себя вправе. Между ними висела невидимая, но осязаемая стена. Стена из невысказанного, из обид, которые, как липкие нити, опутали их за последние недели. Они обвиты ими по горло. Данил остановился в метре, его взгляд скользнул по Аню, по его ссутулившейся фигуре, по глазам, в которых читалась та же беспомощность, что и в его собственных. Никто не говорил. Гул дождя, далекий рокот города и мерное, угрожающее жужжание высоковольтных проводов, натянутых над их головами между ржавыми опорами, заполняли звенящую тишину. Эти провода, несущие невообразимую мощь, были слепы и немы. Они не расскажут. Никогда не расскажут о двух фигурках, застывших под ними в немом страдании, о том, что происходило в их сердцах. — Привет, — наконец хрипло выдавил Данил. Голос был чужим. Ань лишь кивнул, не в силах оторвать взгляд от мокрого асфальта у своих кроссовок. Молчание Данила, тяжелое и обвиняющее, казалось, давило сильнее низкого неба. Он знал, что молчание – не наказание, по крайней мере, не сознательное. Так же, как и его собственное молчание последних дней не было упреком. Они просто… застряли. Застряли в этом пространстве под гудящими проводами, где слова теряли смысл, а чувства превращались в колючую проволоку. — Замерз, — произнес Данил, не вопросом, а констатацией. Его взгляд скользнул по тонкой куртке Аня. — Почему сюда? Ань поднял глаза. Взгляд Данила был таким же потерянным, как и его собственный. Где еще было встретиться? Там, где их не найдут? Там, где никто не увидит? Там, где только безмолвные свидетели из металла и тока, которые никогда не проболтаются? — Не знал, куда идти, — тихо ответил Ань. Правда. Он просто шел, а ноги сами принесли его сюда, к этим опорам, под этот гул. Стоять под обрушившимся небом было невыносимо, но и бежать было некуда. — Здесь… тихо. В своем роде. — Тише некуда, — с горькой усмешкой бросил Данил. Он провел рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба. — Только провода орут. И дождь. И эта… тишина между нами. Она оглушает. Они снова замолчали. Тысячи вольт жужжали над ними, словно напоминая о тех невидимых, мучительных нитях, что сшивали их вместе – болью, недосказанностью, обидой, которая душила. Нити, которые должны были удержать рядом, но сейчас лишь резали и тянули в разные стороны. Ань чувствовал, как сырость проникает все глубже, сковывая легкие. Нечем дышать. — Я не хотел… — начал Ань, голос дрогнул. — То, что случилось… Я… — Знаю, — резко перебил Данил. Он отвернулся, смотря в серую даль, где город тонул в дождевой мгле. — Я тоже не хотел. Но получилось как получилось. Эти провода… — он махнул рукой вверх, — они хоть знают, что творится у них внутри? Как там ток бежит? А мы… Мы друг другу ничего не рассказываем. Ни провода, ни мы сами. Его слова повисли в воздухе, смешавшись с гулом. О нас не расскажут. Никто. Ни эти железные гиганты, ни они сами. Только закрытые глаза перед лицом боли, только обида, плотно обвившая горло. — Я стою здесь, — прошептал Ань, больше самому себе, — и небо падает. А бежать некуда. Просто… тоскливо. И сыро. И дышать нечем. Данил повернулся к нему. В его карих глазах, таких же, как у Аня, но всегда таких других, мелькнуло что-то неуловимое. Боль? Понимание? Усталость от этой войны без слов? — И я стою, — сказал он тихо. — Рядом. Под тем же небом. Дышу тем же воздухом. Вернее, пытаюсь. Тоже нечем. Он сделал шаг вперед, сократив расстояние. Капли дождя стекали по его щекам, как слезы, которых не было. — Я не могу… открыться, — признался Ань, чувствуя, как комок подступает к горлу. Слова давались с трудом, каждое – как нож. — Не так, как надо. Не так, как ты, наверное, ждешь. Я… все там же. Внутри. Все та же заноза. Данил смотрел на него. Его молчание уже не казалось обвинением. Оно было… ожидающим? Терпеливым? Или просто таким же бессильным? — Мне все так же, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нем слышалась глубокая усталость. — Я тоже… все та же гроза в стакане. Которая не может пролиться. Эти нити… — он сделал жест, словно ощупывая невидимые путы между ними, — они сшивали больно. Очень больно. Но они сшили. Чтобы… чтобы мы остались. Рядом. Вот так. Под дождем. Под проводами. Он протянул руку, не дотрагиваясь, просто держа ее ладонью вверх между ними, под струями дождя. Жест был неловким, уязвимым. Как предложение. Как вопрос. — Я не знаю, куда бежать, Аньчик, — произнес он тихо, и это прозвище, звучавшее только от самых близких, прозвучало как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке. — Может, не надо бежать? Может… просто постоять? Здесь. Вместе. Под этим проклятым небом. Пока… пока не станет легче дышать? Ань посмотрел на протянутую руку, на карие глаза Данила, в которых отражалась его собственная потерянность и какая-то новая, хрупкая надежда. Он посмотрел вверх, на серое полотно неба, на темные линии проводов, безмолвных и всезнающих. Высоковольтные провода о нас не расскажут. Никто не расскажет об этой минуте под дождем, об этой немой просьбе о перемирии, об этой попытке найти воздух. Он сделал шаг. Медленный, неуверенный. Поднял свою руку. Их пальцы почти соприкоснулись в холодном воздухе, над бездной невысказанного, над клубком обид. Они обвиты ею, да. Их глаза еще закрыты страхом и болью. Никто не расскажет об этой борьбе, о титаническом усилии просто «остаться». Но его рука, дрожа, легла поверх ладони Данила. Холодная, мокрая. Настоящая. — Постоим, — выдохнул Ань. Это было не открытие, не обещание. Просто констатация факта. Самого важного сейчас. — Просто… постоим. Пока. Дождь лил, не переставая. Провода гудели свою вечную, невнятную песню. Небо все так же грозило обрушиться. Но под ним, на мокром асфальте, под немыми свидетелями из стали, две фигуры стояли теперь плечом к плечу. Не зная, куда бежать. Не умея открыться до конца. Обвитые обидой. Но вместе. Дыша одним влажным, тяжелым, но уже чуть менее невыносимым воздухом. Молчание между ними больше не было стеной. Оно было мостом, шатким и мокрым, но единственно возможным в этот миг под обеззвученными проводами. И я откроюсь тебе также. Медленно. Больно. По капле. Как этот дождь. Но – откроюсь. Потому что бежать некуда. Потому что эти мучительные нити – это все, что у них пока есть. И они держат.