Исповедь

      Дождь стучал в высокие, стрельчатые окна резиденции. За толстыми стенами и кованными решетками был другой мир — шумный, грязный… политический. Здесь же царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в огромном камине и тихим скрипом пера Патриарха Кирилла. Он подписывал бумаги, его лицо, обрамленное седой бородой, было непроницаемо, как икона в тяжелом окладе. Лишь в глубине глаз, если приглядеться, таилась невероятная усталость и что-то еще… что-то острое, не до конца стертое временем и саном.       Дверь открылась без стука. Вошел Он. Низкий, но в безупречно сидящем темном костюме. Его появление не было внезапным — охрана пропустила его без доклада, по личному распоряжению. Владимир. Когда-то — молодой, амбициозный чекист с горящими глазами. Теперь — архитектор новой реальности, человек, чье имя произносили шепотом и со страхом. Его лицо было маской, но маской власти.       — Ваше Святейшество, — голос Владимира был ровным, без тени подобострастия, скорее, деловым.       Кирилл не сразу поднял голову. Закончил ставить подпись. Отложил перо. Поднял глаза. Взгляды встретились. Старая, глубокая, смертельно опасная узнаваемость.       — Владимир Владимирович, — голос Патриарха был тихим, бархатистым, как всегда. Но в нем не было ни капли тепла. — Проходи. Садись. Коньяк? Старый армянский.       — Не откажусь, — Владимир опустился в глубокое кожаное кресло напротив массивного стола. Следил, как Патриарх разливает янтарную жидкость в хрустальные стопки. Движения были плавными, отточенными. Но Владимир помнил другие движения — резкие, точные, с ножом или обрезком трубы в руке. Помнил Япончика. Мишу. Михаила Ивановича. Криминального авторитета, чья «смерть» в перестрелке 90-х была поставлена как шекспировский спектакль. Помнил, как помогал ставить этот спектакль, стирая следы, подбрасывая «улики». Тогда это был взаимовыгодный союз: бандитские деньги и чекистские возможности.       — За твое здоровье, Миша, — Вова поднял стопку. В его голосе прозвучало то самое имя, которое не произносилось десятилетиями. Испытание.       Кирилл… Миша? Кто он сейчас?.. едва заметно дрогнул. Чокнулся.       — За наше… запутанное прошлое, Володя. И за наше столь же запутанное настоящее.       Выпили. Молчание повисло густое, как смог над ночным городом. Только дождь и огонь в камине.       — Забавно, — начал Владимир, вращая пустую стопку в пальцах. — Ты — на вершине духовной власти. Я — у руля светской. Оба мы… пастыри стад. Только стада разные. Ты ведешь их к спасению души. Я — к процветанию государства. Или к послушанию. Как посмотреть, — он усмехнулся сухо. — А когда-то мы просто выживали. И строили свои маленькие, грязные империи на костях.       — Империи остались, — тихо сказал Кирилл. Его глаза смотрели не на Вову, а в пламя камина, где плясали тени. — Просто масштаб иной. И фасад. Ряса. Флаг. Гимн. Мы не строили, Володя. Мы инсценировали. Смерть. Жизнь. Веру. Власть. Всё — инсценировка, — он повернул голову, и его взгляд стал пронзительным, лишенным церковного смирения. Взгляд Япончика. — Ты веришь хоть в одно слово из тех, что произносишь? Я — в те, что говорю с амвона?       Владимир налил еще коньяку. Выпил залпом. Жар разлился по телу.              — Вера? — он фыркнул. — Вера — инструмент. Как страх. Как деньги. Ты же знаешь лучше многих. Ты ведь не нашел Бога в этой рясе, Миша. Ты нашел… идеальную маску. Самую неуязвимую. Кто полезет с проверками к Патриарху? Кто усомнится? Ты гений конспирации. Даже я, зная правду, порой ловлю себя на мысли… а вдруг он и вправду… святой? — сарказм в его голосе был густым, как деготь.       Кирилл встал, подошел к окну. Спиной к Владимиру. Его фигура в черном, строгом одеянии казалась монолитом.              — Святость… — он произнес слово с горькой иронией. — Это еще одна роль. Самая сложная. Требует круглосуточной игры. Без антрактов. Иногда… — он обернулся, и в его глазах горел странный огонь — отчаяния? Злобы? Усталости? — Иногда так устаешь от этого лицедейства, что хочется крикнуть с амвона: «Да все вы — уебаны! Я — Япончик! Слушайте сюда!»       Владимир рассмеялся. Громко, хрипло, неожиданно искренне.              — Вот это было бы зрелище! Паства в обмороке. Охранники — в шоке. А я… я бы аплодировал стоя, старый ты грешник. — он встал, подошел к Кириллу. Теперь они стояли рядом, два старых волка, пахнущих дорогим коньяком, властью и ложью. — Но ты не закричишь. И я не зааплодирую. Потому что наша маска — это и есть настоящая жизнь. Вся эта мишура — рясы, кремлевские стены, речи о духовности и традиций — это и есть реальность для миллионов. А мы… мы кукловоды, которые сами стали куклами в своем же театре. Забыли, где кончается роль и начинаемся… мы?       Он положил руку Патриарху на плечо. Властную руку. Кирилл не отстранился. Напряжение между ними висело, как натянутая струна — смесь старой, грязной дружбы-вражды, смертельно опасных секретов и внезапно прорвавшейся тоски по чему-то подлинному. По тому времени, когда они были просто Мишей и Володей, бандитом и чекистом, игравшими в смертельно опасные игры без этих глобальных, удушающих декораций.       — Мы? — Кирилл повернулся к нему. Его лицо было близко. В глазах, не смирение, не святость, а та самая хищная, уставшая ясность, которую Владимир узнавал. — Мы — тени, Володя. Призраки своих прошлых жизней, запертые в золотых клетках настоящего. Мы обречены играть до конца. Пока сцена не рухнет. Или пока нас не снимут… навсегда.       Их взгляды сцепились. Не враждебно. Скорее, с признанием обреченности. С пониманием абсурда их положения. И в этом признании было что-то невероятно страшное и притягательное. Только они двое во всем мире знали друг о друге. Это было их общей раной, их цепью и их… последней связью с тем, что можно было назвать подлинным.       Владимир первым нарушил дистанцию. Его рука скользнула с плеча Кирилла на его шею, грубовато, как в далекой молодости. Пальцы впились в седые волосы у затылка. Не поцелуй. Проверка. Вызов. Сможет ли Патриарх оттолкнуть? Захочет ли?       Кирилл… Миша?.. не оттолкнул. Он замер, лишь глаза его сузились, вспыхнув тем самым старым, опасным огнем. В них не было ни святости, ни страха. Была ярость. Была усталость. Было… приглашение к падению. К единственному акту, где маски были не нужны.       Это было не нежное соитие. Это был штурм. Схватка. Акт взаимного уничтожения и возрождения через животную правду тел. Ряса Патриарха, символ его величайшей маски, была сброшена на персидский ковер с небрежностью. Дорогой костюм Владимира Владимировича последовал за ней. Под ними оказались не святые мощи и не тело государственного мужа, а тела стареющих, но еще сильных мужчин, изборожденные шрамами старых ран и новыми складками, знаками власти и времени.       Не было слов о любви. Не было нежности. Было грубое, отчаянное узнавание друг друга под слоями лжи. Пальцы впивались в мышцы, оставляя синяки. Зубы смыкались на губах, плечах, груди — не для ласки, а для утверждения реальности, боли, жизни. Стоны были глухими, сдавленными, больше похожими на рычание загнанных зверей. Они не смотрели друг другу в глаза. Они боролись, сливаясь в порывах яростной, почти ненавистнической страсти, которая была единственным способом прорваться сквозь панцири своих ролей к оголенному нерву того, кто они есть на самом деле: два выживших хищника, два великих обманщика, на мгновение сбросивших бремя своих грандиозных масок и нашедших жалкое, порочное, но настоящее утешение в животной близости.       Когда все кончилось, они лежали рядом на полу, на груде дорогих тканей, дыша тяжело и прерывисто, как после боя. Тела покрыты потом, следами борьбы, спермой. Никто не спешил прикрыться. Камин освещал эту сцену падения.       — Ну что, Святейший? — хрипло спросил Владимир, глядя в потолок с тяжелой лепниной. — Грех смертный? Отлучать будешь?       Кирилл повернул голову. В его глазах не было раскаяния. Была пустота. Или… облегчение?              — Грех? — Он усмехнулся беззвучно. — Это, Володя, не грех. Это… исповедь. Без слов. Самая честная за последние тридцать лет. Перед тобой. И… перед собой, — он закрыл глаза. — Бог… если Он есть… давно махнул на меня рукой. Как и на тебя.       Они молчали. Дождь за окном стихал. Рассвет был не за горами. Скоро нужно было надевать маски. Инсценировать жизнь.       — Что дальше, Миша? — спросил Владимир, уже с привычной жесткостью в голосе.       Кирилл открыл глаза. В них снова была непроницаемость. Маска вернулась на место, защелкнулась.              — Дальше? — он сел, его движения были снова плавными, величавыми. Он потянулся к своей рясе. — Дальше — служба. Прием делегации. Твои поручения, Владимир Владимирович. Все продолжается, — он взглянул на Владимира. Взгляд был ледяным. Но где-то в самой глубине, может быть, только для Володи заметной, теплилась искра того огня, что горел минуту назад. Искра их общей, страшной, неприкрытой правды. — До следующей… исповеди.