Требовательная ведьма

Эта история произошла в давние времена, когда предрассудки были особенно сильны, а сами люди — скоры на расправу. Всё началось в неприметном селе, настолько отдалённом, что его название ещё тогда было давным-давно позабыто, оттого все вокруг предпочитали величать его просто Дальним. В тот год выдалась прекрасная урожайная и теплая осень, позволившая не только запастись всем впрок, но и отвезти на ярмарку дары родной земли. И всё было бы хорошо, да вот беда! Местный скот начал хиреть из-за неизвестной хвори. Как бы ни был он здоров и силен, хватало и дня, чтобы совсем зачахнуть. Бились над проблемою люди, испробовали всё: и держать всех порознь, и брать только чистейшую воду, давать лишь лучший и наисвежайший корм да целебные травы, но… Животинка лишь больше заболевала, глядишь, вот-вот и вовсе весь скот помрёт. И тогда староста решил собрать всех видных мужиков, мастеров своего дела, дабы решить, как дальше быть. Авось, соборным умом и выход найдут. И действительно, предложений было много, вот только одно казалось бесполезнее другого. С каждым прошедшим часом дело виделось всё безнадёжней, пока не прозвучал неуверенный голос плотника, что нервно оглаживал свою густую бороду: — Может быть, того?.. К Марье Прокофьевне сходить да совета-помощи спросить?.. Сие предложение было встречено шумно и неоднозначно: кто-то призадумался, кто-то засмеялся, а кто-то яростно выразил своё несогласие. Заспорили они пуще прежнего. Лишь громкий удар о дубовый стол смог прекратить весь гомон да унять шепотки. — Ишь чего! К этой старухе идти, в ноги кланяться? Ясно же как день, что всё происки ведьмы окаянной! — глубокий бас разнёсся по помещению. Лежащий на столе пудовый кулак прямо давал понять, кто был источником шума. — Помощи просить ещё у неё, типун тебе на язык! Сжечь её — и дело с концом! Пылкие слова Фёдора, уважаемого кузнеца, оказались встречены с сомнением: всё ж старуха столько лет жила, ничего плохого и не делала, пусть и строга была, но в помощи никогда не отказывала. — Дураки! Ей этого только надо! — видя явное несогласие на лицах остальных, кузнец лишь больше распалялся. — Сама сначала порчу нашлёт, а потом и снимет, когда мы всем селом в ноги кланяться придём! Нет у это ведьмы ни чести, ни совести, ни сердца! А вы все под её дудку пляшете. Сжечь её — и не будет боле таких напастей… — Хватит нести околесицу! Что за вздор ты тут удумал? — поспешил осадить разошедшегося мужика староста. — Значит так: идите домой. Сегодня всё равно мы ничего не добьёмся. Утро вечера мудренее. Вот завтра, набравшись сил, на свежую голову и решим, как быть, ясно? Никто и не думал слушать Фёдора — тот, несмотря на то, что мастер хваткий да уважаемый, известен был своим пылким нравом. Но… Раз оброненные, слова посеяли семя сомнений в уставшие умы, что не смогли найти спокойствия ни в ночной тиши, ни в объятьях жён своих. Последующие дни напрасных дум под редкие крики недовольного всем Фёдора лишь подстрекали и истощали всех. На третий день собраний староста не выдержал и свалился с горячкою. То было последней каплей. — Да говорю же вам! Всё это происки ведьмы окаянной! Ишь, ещё и старосту нашего прокляла, чертовка! Сжечь её — и всё вернется на круги своя! — принялся за старое кузнец, но, вместо того чтобы вновь отругать Фёдора, многие призадумались. Вместе со старостой было потеряно всякое спокойствие и благоразумие. Некому теперь было окорить мужиков и призвать к порядку да вступиться за ни в чём не повинную старуху.

***

— Сжечь ведьму! — кричали идущие впереди мужики, держа в руках своих факела. На шум и свет в вечерний час сбегался народ: кто-то поглазеть, что за шум, а кто-то — присоединиться к шествию. — Не дадим ей заморить весь наш скот! — Кто знает, следующими не за нас ли она возьмётся?.. — Сожжём ведьму! — На костер её! — вторила толпа, поднимая лопаты и вилы, подбираясь к старому, но аккуратному дому, что стоял на отшибе. Дом соответствовал своей хозяйке — несмотря на годы, оставался всё так же крепок, ухожен и прочен. Шумную толпу у порога встретила сухонькая и бойкая старушка лет пятидесяти на вид, но, согласно словам старосты, уважаемой Марье Прокофьевне было уже давно за семьдесят. Оглядев своим цепким, суровым взглядом собравшийся народ, та упёрла руки в боки. Годы не изуродовали её, а, напротив, добавили стати и некоторого благородства, что лишь подчёркивала прямая осанка, не оставившая женщину даже в старости; седые волосы были заплетены в густую и тугую косу, что опускалась до самой талии и до сих пор оставалась предметом глубокой зависти для всех женщин на селе. Былой запал толпы при встрече с ведьмой тут же поутих. Каждый внезапно припомнил, как пугали их рассказами о злой ведьме на окраине, а некоторых она даже в своё время больно стегала крапивой за попытки пробраться в сад воровать яблоки, после чего они получали уже от родителей дома. — И что это вы тут устроили? — грозный голос старушки во внезапной тишине был слышен особенно хорошо. — Чего удумали? А ну-ка, отвечайте! Все молчали, пока плотник не без умысла не подтолкнул вперёд кузнеца, дабы держать ответ. Обычно скорый на расправу Фёдор тут же бы начал драку, да только время было неподходящее — взгляд ведьмы пробирал до костей. — Решено было сжечь… вас на костре. Чтоб избавить всю округу от хвори нечистой. Сдавайся по-хорошему, а то худо будет! — с каждым произнесенным словом речь его становилась всё увереннее и громче, будто бы тот всё сильнее убеждался в своей правоте. И эта уверенность не прошла даром — былой запал толпы вернулся: боязливо спрятанные вилы и лопаты вновь были выставлены на всеобщее обозрение, робко опущенные головы поднялись, плечи выпрямились, даже факела, казалось, разгорелись ярче. — Неужто все здесь вероотступники? Старушку в жертву принести решили? — Благодаря смуглому лицу Марьи Прокофьевны, все сельчане могли ясно видеть, как поднимаются в удивлении седые брови. На вопрос старухи уже воодушевленная прошлой речью толпа воззрилась на Фёдора-кузнеца. Чувствуя, что если не скажет что-то, то на костёр пустят уже его, зачинщик сего балагана спешно заговорил: — Не клевещи на честных людей, ведьма! Сожжём тебя мы по всем заветам — как преступницу и зачинщицу бед! Думаешь, мы не знаем, кто порчу на всю скотину напустил? — Уж я-то? Да сдался мне ваш скот, у самой есть — еле следить успеваю. В мои-то годы… Делать мне нечего — порчу насылать. — Не заговаривай нам зубы, старуха! — кузнец становился всё храбрее и убеждённее в своей правоте, вовсе не думая отступать. Особенно теперь, когда толпа согласно вторила его речам. — Всё равно от честной расправы не уйдёшь! — Упрямцы! Коли так хотите меня на костёр увести, то будьте добры делать по совести! Иначе даже не думайте к дому моему подходить, сущий балаган устраивать! Сжигать им старушек надобно. Ишь, какими выросли, детины! Тьфу! Тупы все, как на подбор! Стыдоба какая! Столько лет… Столько лет, а уму-разуму так и не набрались да думать собственной головой не научились! Хоть кто-то из вас помнит традиции, мудрость предков, что с пелёнок втолковывали вам? Ну что за позор! — воскликнула старушка в искреннем расстройстве. Её жаркие слова были полны негодования и желчи, что удивительно ладно переплеталось с осуждением и разочарованием во взгляде старой ведьмы. Это сочетание оказалось настолько пронзительным, что стыдно стало даже соседскому чёрному коту, который не иначе как по иронии судьбы оказался среди разгневанной толпы. После подобного укора все собравшиеся люди, подгоняемые стыдом и проснувшейся совестью, поспешили удалиться восвояси, оставив Марью Прокофьевну на некоторое время в блаженной тишине и спокойствии, вдали от невежества односельчан. На следующий день был вновь собран совет, где, казалось, присутствовали уже все сельчане, помимо всё ещё лежащего в горячке старосты и заботящихся о нём сына и жены. Долго люди сидели, заветы предков вспоминали, да, как дело решать, думали. Солнце уже начало клониться к закату, когда несколько мужиков запрягали в телегу единственную здоровую лошадь, — было решено привести нужного человека. У них слуга божий не жил и, несмотря на искреннюю набожность каждого жителя, даже маленькой церквушки не стояло. И вот, на третий день толпа озлобленных крестьян (некоторые вновь стыдливо опускали головы, в то время как другие нервничали аки мелкие чинуши пред высоким сановником: дергались, всё время озирались, что-то шепча, будто повторяя заранее выученную речь, что так боялись забыть, не смея ударить в грязь лицом) во главе с церковником из близлежащего крупного селения вновь двинулась к дому ведьмы. Казалось бы, вот тепереча всё должно пройти как по маслу, и старая карга, что наслала хворь на всю округу, отправится на костер за свои злодеяния. Однако… — И где же вы такого шарлатана-прохиндея отыскать умудрились? — молвила старуха после того, как оглядела пришлого со всех сторон своим цепким взглядом, что не утратил остроты спустя столько лет. — Роба его явно с чужого плеча взята — вся пыльная, грязная и в заплатках. Стыдоба. Разве может церковник в таком виде нести просвещение? А крест? А крест-то?! Такие только на покойников и кладут, ни в жизнь его никто, тем более посланник божий, не наденет! Стремительно побелел, а затем и вовсе посерел от сказанного церковник, ещё крепче прижимая к себе потёртую книгу с божьим словом — что не иначе как чудом избежала порицания ведьмы, — отступил назад, и взгляд его заметался в панике, будто ища выход. То лишь подтвердило достоверность заявлений Марьи Прокофьевны. От подобной наглости и вопиющего святотатства простой люд замер в ошеломлении, пока сквозь толпу не пронёсся звонкий и писклявый голосок: — Лови обманщика! Не дай уйти! Эти слова, подобно ушату с холодной водой, привели всех в чувство. Толпа взревела и кинулась на притворщика, желая растерзать того, а после и предать огню. Отступник был ловок и проворен, да только местных троп и ходов не ведал, оттого во время погони сгинул в болотах, пытаясь оторваться от своих преследователей. Теперь же тело его было предано не огню, а мутным и вязким водам. Будто в шутку аль в насмешку, со смертью подлеца вся хворь покинула земли эти. Животные поправлялись на глазах и даже те, что были при смерти, через пару дней вернули свою силу. Люди же уверовали, что всему виною злой маг был, что притворился слугою божьей, а старая ведьма и вовсе ни при чём. Как очнулся староста от горячки, первым делом принялся сельчан во главе с Фёдором ругать — как они на ни в чём не повинную старушку с вилами да факелами пошли? — и заставил всех до единого перед ведьмой прощения просить. А Марья Прокофьевна, пусть и известна своей строгостью, добра была, оттого с лёгким сердцем простила скорых на суждения соседей. И вот зажило село, не зная бед. А Марья Прокофьевна познала покой и тишину вдали от глупости человеческой, пережив тихо зиму, весну и лето, пока не грянул неурожай и голод… Казалось, жители Дальнего должны были усвоить урок… Однако ситуацию осложнило и то, что сады старухи вызывали зависть и подозрение. Требовательная натура ведьмы сослужила хорошую службу: каждый вьюнок и хлипкий росток имел собственную опору, а особо хрупкие растения нашли своё место под хитрым навесом, что пропускал солнце, но останавливал ветер и дождь; идеально ровные грядки радовали глаз аккуратно окученными рядами; всё было прополото, вспахано и удобрено. Лучшего огорода и сада во всём селе не сыскать. Настолько всё красиво и правильно, что нельзя и поверить, будто бы подобное являлось творением рук человеческих, а не результатом волшбы аль сделки с нечистою силою, что взамен лишила урожая всю округу. Иначе почему посевы до сих пор не колосятся, а сады печалят своей бесплодностью? Староста, что слёг с горячкою в прошлом году, передал все свои дела сыну Илюше, желая провести оставшиеся дни в тишине и покое. Илья был столь же умён и прозорлив, но уважения на своём посту сыскать не успел. Оттого дельные и разумные мысли его оказались проигнорированы в угоду «простому» пути пылкого кузнеца. Новый староста пытался вразумить народ, но без толку — вновь ведьма стала виновницей всех бед. И пусть крестьяне в большинстве своём были невежественны, но, наученные горьким опытом, не спешили брать вилы с факелами и обивать порог местной ведуньи. Был поднят вопрос о поиске священника. Не абы какого, а настоящего: со всеми регалиями и чинами. Пусть путь от города до Дальнего и не близок, да и не всяк согласится приехать в такую глушь, но нигде надежнее священника не найти. Пока суд да дело, минуло пять дней. И вот, повозка прибыла в Дальнее с первыми лучами солнца. Никто медлить не желал, но почётный гость был явно уставшим с дороги. Из уважения к священнику, что не побоялся преодолеть весь неблизкий путь, и опасения очередных нападок от старухи приезжего не стали торопить, а сопроводили в гостевой дом отдохнуть: пусть тот почти всё время стоял без дела — визитёры здесь были редки, — а всё ещё ухожен и вполне пригоден для жилья. И не зря. В полдень священнослужитель выглядел куда лучше и представительнее, что по достоинству оценила и сама ведьма, не постеснявшаяся свой восторг облачить в слова: — Вот, молодцы! Наконец-то верного человека привели! Настоящий божий слуга, всё чин по чину и роба будто по линеечке, волосок к волоску, ни одной лишней складочки — вот она, аккуратность! А какая стать, какая выправка! Сразу видно — мастер своего дела! От умелых рук такого человека и сгореть не жалко. Все присутствующие сельчане с благоговением смотрели на привезённого гостя, не веря тому, что вот теперь ведьма не прочь пойти на верную смерть. Однако радость была недолгой. Цепкий взгляд изумрудно-зелёных глаз пал на крест в руках церковника, что от света солнечного сверкал подобно тому самому огню, которому хотели предать старуху. — А это что такое? — Зелень глаз частично скрылась белыми ресницами. Марья Прокофьевна прищурилась, а затем в удивлении шире раскрыла глаза. — Быть того не может! Быть того не может! Чтобы такой человек, да носил грубую подделку, да язычником сотворённую! Аль вы несёте под сердцем другую веру? Последний вопрос старухи был произнесён с некоторой угрозой и подозрением, в то время как глаза сверкали праведным негодованием. Сам же сельский люд, несмотря на свою глупость, на ошибках учился сносно. И вот уже вилы с факелами всех в округе направились на горе-священника без отрезвляющего девичьего писка. Действие сие было столь слаженным и быстрым, что даже требовательная и умудрённая годами Марья Прокофьевна одобрительно качнула головой, с некоторой гордостью глядя на своих земляков и просто соседей. За выяснениями кто прав, а кто же виноват, прошли недели. Посевы взошли с новой силой, радуя сельчан скорым обильным урожаем. Казалось, сама природа извинялась за подобную задержку. И вновь село зажило, не без напастей, но своим умом — не перекладывая все беды на старушек и других дев, что владели силою особой, во благо используемой. Сама же Марья Прокофьевна достойно проживала свою старость, неся свет порядка и знаний массам, проводя инспекции по близстоящим церквям в сопровождении того самого священника. Сам священник же мотал на ус чужую науку и, не щадя себя, учился со всем усердием, желая передать все премудрости грядущим поколениям.