В пламя

Валерка не сомневался, почему его приставили следить за Овечкиным. Никто не задавал вопросов и не оспаривал единственное логичное решение: у Даньки были личные счёты с Бурнашом, Валерка лучше всех знал о повадках бывшего штабс-капитана, а Ксанка с Яшкой не сговариваясь поделили Нарышкина с Кудасовым. Это казалось справедливым. Выверенная стратегия и холодная расчётливость ради достижения максимальной эффективности – разве было что-то ещё?   Когда Ксанка молчаливой тенью скользнула за Нарышкиным, первым сошедшим с поезда, когда Данька вразвалочку перекочевал к фонарному столбу, будто случайно замечая, как Бурнаш активно ругается с извозчиком, а Яшка, так и не найдя своей цели, с недоумением нырнул в пёструю, шумную толпу, тогда Валерка увидел его . Он не позволил дрогнуть ни единому мускулу на лице, мазнул безразличным взглядом по фигуре Овечкина, невольно отмечая, что тот за прошедшие годы словно стал меньше – а может, это он сам так вырос? – и уставился на грязную брусчатку. Живой. Валерка знал, почему именно ему выпала слежка за штабс-капитаном – в этом не было подтекста и скрытых мотивов, – но данькин взгляд, физически ощущаемый, провожающий его до дверей вокзала, срывал аляповатую маску из папье-маше, разоблачая, выплёвывая в лицо горькую правду.  Изощрённое наказание за Ялту. За “Валерочку” , за ночи в узких переулках, за тепло чужого тела, за скомканное “Пётр Сергеевич” , срывающееся с горячих губ в летнюю прохладу, за ласково-насмешливое “Нет, Валерий Михайлович, ничего Вы не поняли” , режущее не сердце, но где-то глубоко внутри. Он не чувствовал за собой слежки – пожалуй, Данька был в нём слишком уверен. Или знал, что вина, снедающая Валерку, и вечный щусевский взгляд, клеймом отпечатанный на сердце – тяжёлый, нечитаемый, с одному Даньке известными нотками бесконечной грусти, – работали лучше любого надзирателя с кнутом. Они оба знали. Валерка нёс их – и вину, и взгляд – с самой Ялты. Тогда он даже не понял, как Данька всё узнал, а главное, почему не сдал его остальным. Просто в какой-то момент тот резко поднялся с нагретой палубы, машинально, почти ласково сжал ксанкино подрагивающее плечо и хмуро кивнул Валерке на нос фелюги. На досках темнели въевшиеся пятна крови.  Не было смысла увиливать. Данька спросил, а Валерка не стал отрицать – кивнул, поправил сползшие очки и молча уставился на друга. Возможно, он настолько запутался в собственной лжи – Овечкину, друзьям, себе, – что идиотским образом оступился и проглядел ошибку. Роковую ошибку. Он смотрел на обиду, на разочарование, на плохо скрываемую ненависть. Он ждал пощёчины, ждал, что Данька накричит, расскажет ребятам, а по прибытии – начальству, ждал удара под рёбра и плевка в лицо. Он забыл, что Данька не такой. Возможно, это было слишком предсказуемым. Данька не требовал объяснений – и не потому, что не хотел слушать пустых оправданий. Они оба знали, что, спроси он сейчас что угодно, Валерка бы не смог солгать. Данька бы не осуждал за отношения с мужчиной старше в два раза, но он не прощал предательство. Возможно, лучший друг знал его слишком хорошо. Они не разговаривали до самой Москвы. Ребята незаметно перешёптывались, бросали то и дело встревоженные взгляды, но спрашивать не решались, словно чувствовали, что один-единственный вопрос навсегда изменит то хрупкое, настоящее, искреннее, связывающее их друг с другом. В штабе сдали трижды проклятую схему с рапортом, в ответ получили дежурную похвалу, размытые слова благодарности и новое задание. А потом ещё одно, ещё и ещё, пока совсем не потеряли счёт: Революция пожирала своих детей, бросая их из пожаров в сражения и бешеные погони, отпечатываясь на теле пулевыми ранениями и глубокими шрамами, приходя в немногочисленные короткие сны между дежурствами страшными воспоминаниями, после которых что-то сдавливало в груди. Валерка всё ждал, что Данька не выдержит, где-то в глубине готовясь к затхлому запаху тюремной камеры и оглушительному последнему выстрелу, но тот всё молчал, только хмурился и задумчиво разглядывал огрубевшие ладони.  А потом стало не до Ялты. Время мчалось вперёд, рея кровавым знаменем в сером небе, не щадя никого на своём пути – ты либо подхватывал брошенные вожжи, либо тебя затаптывало в вечно кружащемся хороводе смерти. Начало двадцать третьего взбудоражило общественность и подарило Даньке второе дыхание. Что-то в нём ожило, в глаза вернулся заговорщицкий блеск, и, Валерка готов был поклясться, на одном из заданий Данька, весь в саже и с кровящей губой, послал Валерке быструю улыбку. Словно для них ничего не изменилось. На осторожный вопрос он непонимающе мотнул головой: “Ну какая Ялта, Валерка? Какие белые? Мы победили, мы построили Советскую Россию” .  Поверить до ужаса хотелось. Какой Пётр Сергеевич? Его убило тем взрывом. Ксанка отрастила волосы, Яшка снял дедов крест и более о нём не заговаривал, хлопчатобумажные гимнастёрки нежданно-негаданно заменили чёрной кожей. Видел ли  Данька в зеркале, неспешно моя руки после расстрела мужчины, пойманного за расклейкой криво намалёванных антисоветских плакатов, прямо на глазах у сына, ехидный оскал Сидора? Кусочек размокшей бумаги прилип к подошве и так там и остался. В двадцать четвёртом вдруг решили подать в отставку. “Для образования” , – сказал Данька, – “Ненадолго” . Последующее возвращение на службу повисло в воздухе невысказанным ответом на незаданный вопрос. Это было очевидно.  Валерка почему-то надеялся, что Данька устал от бесконечной жестокости. Выторговать хотя бы пару месяцев передышки не получилось: Смирнов не хотел отпускать преданных – кем и кому? – мстителей так просто, да и невидимые кроваво-красные нити победившего насилия оплели их слишком туго. На озвученное невероятно важное, особое задание захотелось рассмеяться и защипать себя до появления синяка, чтобы точно удостовериться, что это не чей-то больной сон.  Не вышло. Ребята передавали фотографию Овечкина по кругу, и Валерка чувствовал, что, как только очередь дойдёт до него, Данька посмотрит с неприязнью, осуждением, предупреждением. Третьего шанса он бы не дал. Пальцы едва заметно дрогнули. “Да у него руки по локоть в крови”, – а у нас, что, разве наоборот? Дурацкая, почти самоубийственная мысль стянуть фото, дождаться, пока в комнате никого не будет, и целовать, целовать, целовать равнодушный глянец, воровато озираясь, не задержалась и на пару секунд. Валерка подозревал, что будет больно. Оказалось больнее. Он наблюдал, как Овечкин с легкостью лавирует в людском потоке, садится в экипаж, и хотел только, чтобы этого никогда не происходило, чтобы Ялта никогда не случалась, чтобы Данька улыбался и верил ему безоговорочно как раньше. Чтобы он не метался меж двух огней. Кажется, он на самом деле всегда стремился к одному из них. Весь путь до “Савоя” данькин взгляд прижигал шрам на сердце раскалённым ножом. Сердце осталось в оглушительном взрыве в бильярдной.