Одна сигарета.

Крыша штаб-квартиры Портовой Мафии возвышалась над мокрым асфальтом окраин Йокогамы. Ранняя осень лишь слегка тронула воздух прохладой, но после недавнего ливня ветер был тяжелым, насыщенным запахом дождя, моря и чего-то металлического. И еще по-летнему теплые, но уже настойчивые порывы трепали рыжие пряди Чуи Накахары. Он стоял у парапета, пальто, наброшенное на плечи, трепетало, как крылья встревоженной жар-птицы. Парень нервно поправил воротник, чувствуя, как влажная ткань прилипает к коже под рубашкой. Беспокойство, знакомое и ненавистное, сжимало грудь тисками.  Рука автоматически полезла во внутренний карман пальто. Пальцы нащупали знакомую коробочку — пачку Seven Stars, белую с золотым орнаментом. Почти пустую, до дна. Чуя вытряхнул последнюю сигарету, зажав тонкую бумажную трубочку между указательным и средним пальцами. Поднес ее ко рту. Губы, чуть пересохшие от ветра и внутреннего напряжения, мягко сомкнулись вокруг фильтра. Накахара почувствовал легкую шероховатость бумаги и едва уловимый привкус табака еще до того, как зажег ее. Это был ритуал очищения, или краткая пауза перед бурей. Затем полез во второй карман. Металлическая зажигалка, тяжелая, надежная, с выгравированным символом Мафии. Большой палец привычно щелкнул колесиком. Раз. Искра брызнула в сырой воздух, но пламени не последовало. Чуя нахмурился. Еще щелчок. Снова лишь сухой треск и мимолетная вспышка, погасшая мгновенно. — Сука. — Прошипел Накахара сквозь зубы, не выпуская сигареты из губ. Нервы, и без того натянутые как струна, зазвенели еще громче. Он чиркнул снова, яростнее, зажав зажигалку в кулаке, будто пытаясь выжать из нее огонь силой воли. Раз. Два. Три. Только бесплодные искры, осыпающиеся в темноту города. Сука….      Ну и в тот момент, когда раздражение почти достигло пика и готово было вылиться наружу словно вулкан, сзади раздался резкий, гулкий звук — хлопок тяжелой металлической двери, ведущей на крышу. Плечи напряглись под пальто. Знакомое, почти физически ощутимое присутствие. Смесь дорогого, терпкого и с чем то древесным, одеколона, старой крови и чего-то невыразимого, разлилось в воздухе, смешавшись с запахом мокрого асфальта. Тревожный холодок вдоль позвоночника, предвещающий только одно — его вечер, и без того паршивый, вот-вот станет катастрофическим. Из черного провала двери выплыла высокая, слишком знакомая фигура в черном пальто поверх черного костюма. И эти проклятые бинты. Всегда бинты — на кистях, скрывающие запястья, на шее, на правой половине лица, пряча глаз и кожу под слоем нечистой, на взгляд Чуи, белизны. Осеннее тепло, казалось, принесло с собой и это забинтованное чучело. — Чуууя, — Раздался голос, плавный, как шелк, и острый, как новая бритва. — Моя овчарка соскучилась по хозяину? Как трогательно.   Чуя медленно, и с преувеличенным спокойствием, повернулся. Дазай Осаму стоял в нескольких шагах, прислонившись к стене вентиляционной шахты. Его длинное пальто болталось на нем, как всегда небрежно, а темно-каштановые волосы были растрепанны осенним ветром, в уголках губ играла привычная, ядовитая усмешка. — Иди к черту. — Процедил Чуя, но его голос выдавал накопленное за день напряжение. Но сигарета все еще была зажата в его губах как немой укор его беспомощности.  Дазай сделал шаг вперед, его движения были плавными, как у хищника на охоте. — Как неосторожно, Чуя. Заправить нужно.  — К черту иди. Знаю. — Чуя бросил бесполезную зажигалку на асфальт. Звук металла о бетон прозвучал громко в тишине крыши. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. А чувство гравитации зашевелилось под кожей, отзываясь на раздражение.  После чего Осаму неспешно подошел к парапету, остановившись в паре метров от Накахары. Не глядя на рыжего, уставился на раскинувшуюся внизу Йокогаму, на мерцающие желтые и белые огни доков, на черную ленту ночного моря. Тишина повисла тяжело, нарушаемая лишь шелестом еще теплого ветра и далеким гулом города. — Прекрасный вечер, правда? — Начал Дазай с фальшивой небрежностью, пытаясь прервать молчание Чуи. — Осень только начинается, а уже пахнет... тленом. Или это просто ты так кисло выглядишь, Чуя-кун? — … — Рыжий буркнул себе под нос, не отрывая взгляда от темноты.  — Неблагодарный. Я же просто проявил участие. Вижу, тебе плохо, вот и предложил руку помощи. — Он повернул голову, а глаз скользнул по фигуре Чуи.  — Не собираюсь посвящать тебя в свои личные дела. — Бросил Накахара.   Дазай хмыкнул, звук был низким и неприятным. Но затем его рука скользнула во внутренний карман пальто. Парень достал свою пачку — Lark, синюю, с серебристым орлом на картоне. Чуя краем глаза заметил движение, но не подал виду. Дазай ловко выбил одну сигарету и зажал ее в губах. Потом — зажигалка. Не та дешевая железка, что Чуя швырнул на асфальт, а изящная, серебристая, вероятно, чертовски дорогая и вычурная. Один щелчок колесика — и ровное, яркое пламя вспыхнуло в его руке. Он поднес его к кончику своей сигареты, поджег, сделал глубокую затяжку. Дым выдохнул медленно, струйкой, смешиваясь с ночным воздухом.  Тишина снова натянулась гитарной струной. Дазай стоял, тихонько покуривая, а его взгляд скользил по огням города, но Чуя чувствовал, что все внимание этого человека было приковано к нему. К его немой, не зажженной сигарете и губам. Чуя упрямо смотрел вперед, стиснув зубы так, что челюсти свело. Он не попросит. Ни за что.  Дазай тихо хмыкнул. Звук был полон превосходства и... чего-то еще. Ожидания? Высокий сделал еще одну затяжку, а затем медленно повернулся к Чуе всем корпусом. И шагнул. Не один шаг, а сразу два. Сокращая дистанцию до нуля. Чуя невольно напрягся, готовый к удару, к провокации, ко всему. Дазай наклонился. Не слегка, а согнулся почти в половину своего роста, его лицо в бинтах оказалось на одном уровне с лицом Чуи. Слишком близко. Чуя почувствовал запах его дорогого одеколона, смешанный с дымом табака и чем-то еще, присущим только его Дазаю. Видимый глаз Осаму был прищурен, в нем горел холодный, оценивающий огонь, прикованный к сигарете в губах рыжего. Без единого слова, без привычных насмешек, лишь с немым, но невероятно властным вопросом в этом взгляде, Дазай поднес кончик своей тлеющей сигареты к кончику незажженной сигареты Чуи. Время моментально замедлилось. Чуя видел каждый волосок на бинтах возле глаза Дазая, каждую звезду в его взгляде. Он чувствовал исходящее от тлеющего табака тепло, слышал тихое потрескивание уголька. Его собственное дыхание замерло. Инстинкт кричал отдернуться, ударить, сбросить эту наглую тварь с крыши. Но тело не слушалось. Он стоял, парализованный близостью и чем-то невыразимо старым, что всегда тянуло его к этой пропасти по имени Дазай Осаму.  Оранжевый огонек коснулся кончика его сигареты. Табак зашипел, вспыхнул, разгораясь алым угольком. Горячий, едкий дым рванул в легкие Чуи, когда он инстинктивно втянул воздух. Но он не видел дыма. Видел только этот пронзительный взгляд Дазая, пристально смотрящий на него сквозь клубящуюся мглу, полный тьмы, знания и обещания чего-то гораздо большего, чем просто прикуренная сигарета. Он молча говорил ему: Знаю, что не оттолкнешь, согласишься.   И самое страшное было в том, что Дазай, как всегда, был прав. Чуя не оттолкнул. Просто стоял, зажав между обжигающе горячими губами сигарету, зажженную идиотом, и курил, глядя в бездну. Долгие секунды растягивались в вечность. Нервное напряжение, копившееся весь этот проклятый день, всю эту проклятую жизнь, натянулось до предела... и лопнуло. Чуя дернулся вперед резко, почти судорожно. Его рука мелькнула, вырвав сигарету из губ Дазая — та полетела в темноту, оставляя за собой короткую дугу тлеющего уголька. Губы каштанового растянулись в улыбке победы. Одновременно с этим, рыжий выплюнул и свою, еще горячую, на мокрый асфальт. И прежде чем Дазай успел наконец понять, что происходит, Чуя врезался в него губами.  Поцелуй был не поцелуем. Это было нападение. Яростное, отчаянное, лишенное всякой нежности. Губы Чуи обожгли Дазая горечью сигареты, солью и невысказанной яростью. Он кусал, давил, пытался сломать эту проклятую усмешку, стереть в порошок это всепонимающее спокойствие. Это был вкус пепла и крови — возможно, своей, возможно, Дазая, уже не важно.   Но Дазай не отшатнулся. Не удивился. Его реакция была мгновенной, отточенной тысячами таких же потаенных, яростных столкновений в темных углах и на пустых крышах. Его губы ответили с той же дикой жадностью, приняв вызов, усиливая давление. Его руки — длинные, сильные пальцы, мгновенно нашли путь под тяжелое пальто Чуи, под тонкую ткань пиджака. Холодные от ночи, они впились в теплые бока рыжего сквозь рубашку, сжимая так, чтоб остались синяки, и резко притянули его тело вплотную к себе. Никакого личного пространства, никакого воздуха.   Чуя вскрикнул — не от боли, а от ярости — прямо в рот Дазаю. Но его руки действовали независимо от тела. Одна впилась в забинтованную шею, пальцы вцепились в бинты и кожу под ними с силой, граничащей с болью. Другая взметнулась в каштановую копну волос, запуталась в них и сжала, дергая голову Осаму еще ближе, еще глубже в этот разрушительный поцелуй. Они целовались как два зверя в смертельной схватке — жадно, шумно, с хрипами и прикушенными губами. Чуя горел. Весь — от кончиков огненных волос до сведенных судорогой пальцев ног. В нем клокотала буря из ненависти, стыда, невероятного облегчения от того, что он наконец сорвался, и чего-то еще... чего-то темного и сладкого, что он никогда не признал бы. Его тело выгибалось, прижимаясь к Дазаю, отвечая на давление его рук на талии яростным толчком бедер. А Дазай казался островком спокойствия в этом урагане. Вернее, не спокойствия, а ледяного, сконцентрированного контроля. Он принимал каждый укус, каждый толчок, каждое движение Накахары, отвечая с выверенной силой. Его губы двигались властно, направляя поцелуй в собственном темпе, а его руки удерживали Чую в железных тисках, не давая оторваться, и не давая сбежать. Он поглощал взрыв Чуи, его гнев, его слабость, превращая их в топливо для чего-то большего, что вот-вот должно было случиться здесь, на холодной крыше, под равнодушными звездами и паром недавнего японского дождя. Его спокойствие было спокойствием хищника, загнавшего добычу в угол.   Долгие минуты яростного единения оборвались резко — Дазай отстранился первым. Его губы, опухшие и разбитые острыми клыками Чуи, горели под светом луны. А в уголке рта алела капля крови. Он медленно, с преувеличенной театральностью, провел языком по ранке, смакуя металлический привкус вязкой жидкости. Взгляд его, тяжелый и всепонимающий, не отрывался от Накахары, чье дыхание срывалось, а глаза пылали смесью раздражения и смущения от собственной потери контроля. — Как нежно, — Прохрипел Дазай, голос звучал глубже обычного, прорезанный хрипотцой. — Сегодня ты особенно кусачий.   Парень не стал ждать ответа. Движения его были быстрыми, довольно экономичными. Одним резким жестом он скинул с себя длинное черное пальто и бросил его прямо на мокрый асфальт крыши. Ткань легла темным пятном на все еще блестящую от дождя поверхность. Дазай знал, что Чуя, помешанный на чистоте и безупречности своего облика, никогда не опустится до того, чтобы сидеть на грязной земле. И уж тем более — не станет пачкать свою дорогую одежду ради него. Этот жест был одновременно и вызовом и предложением. Щедрым, наглым. — Присаживайся, — Дазай махнул рукой в сторону своего пальто, как будто указывая на королевский трон. Усмешка играла на его израненных губах. — Не стесняйся. Гостеприимство — моя слабая сторона.  Чуя фыркнул, а его лицо исказила гримаса чистого презрения. И вместо того, чтобы плюнуть на пол и уйти, рыжий действовал. Вцепился в воротник дорогой, но теперь такой измятой рубашки Дазая и рванул его на себя со всей силой нерастраченного желания.   Их губы снова столкнулись. Уже не с яростью первого натиска, но с не меньшей жадностью. Осаму, только ожидавший этого, лишь глубже впустил Чую к себе, а его руки тут же обвили талию парня, прижимая к себе. И под этим напором, в пылу поцелуя, который стал глубже, медленнее, но не менее разрушительным, Дазай позволил себе откинуться назад, направляя падение.   Его спина мягко (Насколько это возможно) опустилась на брошенное пальто, приняв удар на себя. А Чуя, увлеченный инерцией и собственным порывом, рухнул сверху, коленями по обе стороны от бедер Дазая. Он даже не прервал поцелуй — его губы, обжигающе горячие, переместились со рта Дазая на его шею, к тому месту, где бинты сходились у ключицы. Чуя кусал, сосал, оставляя темные метки на бледной коже, которую редко видел открытой. Его пальцы впились в каштановые волосы Осаму, держа его голову и не давая вырваться, будто боясь, что тот исчезнет.   Дазай лежал под ним, полуприкрыв глаза. Его руки скользили по спине Накахары под развевающимся пиджаком, ощущая мышечный рельеф накачанного торса сквозь тонкую ткань рубашки, пальцы впивались в лопатки, в талию, прижимая его еще ближе. Дыхание высокого было ровным, лишь слегка участившимся, в отличие от срывающегося, хриплого дыхания рыжего. На губах Осаму играла та же усмешка — спокойная, властная, торжествующая. Он смотрел сквозь полуприкрытые веки на то, как Чуя теряет остатки контроля, как его тело выгибается в поисках трения, как его пальцы рвут ткань на груди чучела.  Он всегда позволял Чуе быть сверху. Позволял ему кусаться, царапаться, притворяться хозяином положения. Но в этом лежачем положении, в этом влажном полумраке крыши, истинным хозяином был Дазай. И они оба это знали. Каждый вздох, каждый стон, вырывавшийся из горла Накахары, каждое движение его бедер — все это было лишь ответом на незримые нити, которые Дазай дергал с хищным, терпеливым удовольствием. Пальто под ними было первым слоем между ними и холодом мира. Остальные барьеры были обречены пасть. И Дазай не спешил. Он наслаждался видом горящего на нем Чуи.  Рыжий оторвался от шеи Дазая с хриплым всхлипом, как будто вынырнув из глубины марсианской впадины. Он все еще сидел верхом на чужих бедрах, его собственное тело пылало, а в голове гудел адреналиновый туман. Пальцы Накахары, дрожа от нетерпения, устремились к пряжке ремня Дазая, к черной коже, что скрывала то, чего он так отчаянно жаждал и ненавидел одновременно. Металл пряжки был холодным под его горячими подушечками пальцев.  Но прежде чем он успел щелкнуть пряжкой, холодные пальцы Осаму обхватили его запястья — не грубо, но с неоспоримой силой. Рыжий вздрогнул, встретив его взгляд. Дазай медленно поднес указательный палец к своим собственным опухшим губам. Жест был кристально ясен: Дай мне.   Чуя замер, а дыхание сперлось в груди. Он ненавидел этот повиновение, ненавидел то, как его тело замирало по команде. Но он не дернулся. Высокий отпустил его запястья. А руки поднялись — не к ремню, а к самому Чуе. Пальцы скользнули под воротник тяжелого, развевающегося пальто Накахары. Движения были удивительно аккуратными, почти нежными, контрастируя с дикой сценой минуту назад. Он снял пальто с Чуи, затем бережно стянул с его рыжих волос шляпу. Не вставая, полулежа под Чуей, Дазай сложил дорогую ткань пальто и шляпу аккуратной стопкой и отложил в сторону, на сухой участок асфальта возле парапета. Потом его пальцы вернулись к партнеру, к пуговицам его пиджака, а затем и рубашки под ним. Одна, вторая, третья... Кнопки расстегивались под его ловкими пальцами, обнажая вздымающуюся от учащенного дыхания грудь Чуи и капли пота на ключицах.  Именно в этот момент, когда Чуя был максимально открыт физически и эмоционально, его рубашка распахнута, взгляд растерянный, — Дазай начал действовать. Быстро, как удар, его руки обхватили Накахару за бедра, мощные мышцы напряглись. Одним резким, выверенным движением он перекатил их, используя инерцию и полную неготовность рыжего. Мокрый, из под пальто асфальт и холодный воздух ударили в спину, но смягчились плотной тканью. Теперь Чуя лежал на спине, раскинувшись на черном пальто, как на саване. А Дазай был сверху, его колени по бокам от бедер Чуи, с тень накрыла рыжего целиком. Глаз, свободный от бинта скользнул вниз по обнаженной груди старшего, к низу живота, где плотная ткань брюк не могла скрыть очевидного. Там выпирал твердый, отчаянный бугор, с влажное пятно уже проступало на темной ткани брюк. И собственная эрекция Дазая, не менее внушительная, давила Чуе в бедро.  Взгляд Дазая, полный томного торжества и невероятного голода, вернулся к лицу Чуи. Рыжий стиснул зубы, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, но алый румянец уже залил щеки и шею. Он ненавидел эту покорную позу, ненавидел то, как его тело предательски выдает его желание. — Не прячься, — Прошептал Дазай, его голос был густым, как патока, и обжигающе горячим. — Я же вижу, что ты хочешь.  Его рука опустилась. Не к своей ширинке, а к поясу Чуи. Пальцы ловко расстегнули пуговицу, а молния расстегнулась с громким, неприличным звуком в тишине. Затем — подтяжки. Дазай не стал снимать брюки полностью, лишь стянул их вместе с нижним бельем чуть ниже бедер, достаточно, чтобы освободить себе места.   Член Чуи выпрямился мгновенно, будто его сдерживала только плотная ткань брюк. Налитый кровью, капающий прозрачной влагой на кончике, он подрагивал в прохладном воздухе. Дазай замер на мгновение, созерцая. Его взгляд скользнул от вздымающейся груди Чуи, по напряженному прессу, к этому воплощению его потребности. В его глазу читалось что-то первобытное, будто восхищение хищника. Потом его пальцы обхватили основание. Прикосновение было твердым, властным, кожа его ладони была прохладной на фоне пылающего жара Чуи. Парень провел большим пальцем по вздувшейся вене на стволе, собрал каплю влаги с головки, смазывая ею чувствительный кончик. Чуя дернулся всем телом, подавшись бедрами вверх с глухим стоном, который тут же попытался заглушить, прикусив губу. — Тише, — Снова прошептал Дазай, а его губы растянулись в глупой усмешке. Рука начала движение. Неспешное, но выверенное. Снизу вверх, большой палец продолжал играть с головкой, надавливая на узкую прорезь. Вверх-вниз. Широкой ладонью он обхватывал всю длину, сжимая с такой силой, что Накахара закатывал глаза, а его ноги непроизвольно согнулись в коленях, упершись ступнями в пальто. Каждое движение Дазая было пыткой и наслаждением, властным утверждением. Он смотрел, как лицо рыжего искажается от борьбы между стыдом и нарастающим экстазом, как его пальцы впиваются в ткань пальто под ним и как его бедра начинают мелко, предательски подрагивать в такт движениям его руки.  Пальто Дазая под Чуей впитывало влагу с асфальта и тепло их тел, становясь алтарем, на котором приносилась жертва их вечной вражды и неистребимого влечения. А Дазай, демиург этого хаоса, методично доводил своего пса до края, наслаждаясь каждой секундой его падения.  Резкость движения заставила воздух вырваться из легких Накахары хриплым, обрывистым стоном. Дазай не стал медлить — наклонился, и в следующий миг горячая, влажная плотность его рта обхватила вздымающийся ствол Чуи до самого основания. Голова рыжего откинулась назад, ударившись о сложенное пальто под ним, рот открылся в беззвучном крике, а пальцы вцепились в темные волосы Дазая, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе. Осаму двигался с ужасающей, выверенной эффективностью. Его губы, все еще опухшие от укусов, создавали невероятное давление. Язык скользил по напряженной вене на нижней стороне, давил на чувствительный узел под головкой, обволакивал каждую выпуклость. Глубокие, медленные движения вниз, почти до горла, сменялись быстрыми, жгучими подъемами, когда головка оставалась зажатой между губами, а язык играл с прорезью, собирая солоноватую влагу. Рыжий выгибался дугой, как натянутый лук. Его пятки скользили по мокрому пальто, а бедра дергались в такт движениям Дазая, полностью отданные на волю искусной пытки. Стоны, низкие, хриплые, вырывались из его горла, смешиваясь со звуком влажных движений и далекого гула города и машин. Он был близок. Очень близок. Волны экстаза смывали последние остатки контроля, сжимая живот в тугой, невыносимый узел. Еще мгновение, еще пара движений... И вдруг — пустота. Дазай оторвался резко, оставив член Чуи обнаженным, мокрым и отчаянно пульсирующим на холодном воздухе. Накахара ахнул, его тело вздрогнуло от шока лишения, глаза широко распахнулись, полные немого вопрошания и муки. Осаму лишь усмехнулся, его дыхание чуть учащенное, губы блестели. Он не стал смотреть в глаза Чуе. Вместо этого он наклонился ниже, к животу рыжего. Его губы, горячие и влажные, коснулись напряженных мышц пресса. Нежно. Почти ласково. Контраст с только что творившимся кощунством был ошеломляющим. Парень оставлял поцелуи-огоньки вдоль линии мышц, над пупком, медленно, мучительно продвигаясь вниз, к тому месту, где начинался лобок. Каждое прикосновение губ было пыткой для рыжего, чье тело дрожало от неудовлетворенного напряжения, от потребности, доведенной до пика.   Рыжий застонал, длинно и жалобно. Он приподнялся на локтях, а его взгляд, мутный от желания и боли, устремился к Дазаю. В нем не было ярости. Была лишь голая, животная потребность. Он потянулся, его рука дрогнула, но все же коснулась забинтованной щеки Дазая, затем скользнула в его волосы. И потянула вниз, к себе. Их губы встретились снова. Поцелуй был другим. Не яростным, не кусающим. Он был глубоким, влажным, отчаянным. В нем была мольба. Признание поражения. Сдача на милость победителя. Чуя впился в губы Дазая, как утопающий, его язык искал спасения, вкус соли и себя самого на губах другого.  Дазай принял поцелуй, отвечая с той же глубиной. С владением. Когда они наконец оторвались, дыхание Чуи срывалось, губы опухли и блестели. Дазай смотрел на него сверху вниз, а его глаз был темным, как бездна. Тот наклонился к нему в немом вопросе, склонив голову набок.  — Хочешь…? — Прошептал он. Голос был низким, хриплым, но слова звучали четко, как приговор.   Чуя замер. Веки дрогнули. Он ненавидел этот вопрос. Ненавидел необходимость отвечать. Ненавидел то, что его тело уже кричало ответ. Он не сказал ни слова. Лишь резко, почти грубо, кивнул, отводя взгляд в сторону, к мерцающим огням Йокогамы. А его шея и уши пылали алым стыдом. Улыбка тронула губы Дазая. Торжествующая. Он двинулся. Его руки схватили края брюк Чуи и стянули их одним резким движением вниз вместе с нижним бельем до самых лодыжек, сложив их вместе с остальной одеждой. Чуя остался лежать на черном пальто в расстегнутой наполовину белой рубашке и чокере на шее — последней жалкой попытке сохранить что-то от достоинства. Его тело, сильное и прекрасное, выгибалось в ожидании.  Осаму быстро устроился между его широко раздвинутых бедер. Его пальцы ловко расстегнули пряжку своего ремня, после же расстегнули ширинку. Он не стал снимать брюки полностью, лишь стянул их достаточно, чтобы освободить собственный напряженный, тяжелый ствол. Черная ткань брюк задержалась на его бедрах.   Затем он поднес ко рту два длинных и худых пальца, замотанную в бинты кисть. Смотрел при этом прямо в глаза Чуе, не отрываясь. После чего медленно, демонстративно, обхватил губами подушечки пальцев, смочил их обильно слюной, засунув глубоко в рот. Звук был непристойно громким. Вынув пальцы, блестящие и мокрые, он без предупреждения опустил руку между ног Накахары.  Холодное прикосновение мокрых пальцев к напряженному кольцу мышц заставило рыжего вздрогнуть всем телом и глухо вскрикнуть. Дазай не дал опомниться. Один палец, сильный и настойчивый, уперся в сопротивляющийся вход, надавил — и резко, с минимальной нежностью, вошел внутрь до первого сустава. Чуя застонал, а его тело напряглось, пытаясь вытолкнуть незваного гостя. — Расслабься, — Приказал Дазай голосом, не терпящим возражений. Его свободная рука легла на бедро Чуи, слегка поглаживая. — К черту… — Бросил Накахара.    Младший начал двигать пальцем. Глубоко внутрь, почти вынимая, потом снова вдавливая. Постепенно, с чудовищным терпением, он растягивал тугую мышцу, игнорируя сжатие и сопротивление. Когда первый палец вошел почти полностью, он добавил второй. Боль сменилась жжением, глубоким, нестерпимым чувством заполненности. Чуя закусил губу до крови, подавив крик. Его пальцы крючились в ткани пальто под ним. Он чувствовал каждую прожилку, каждый сустав пальцев Дазая внутри себя, их движение, их намеренное растягивание его изнутри. Воздух свистел в его легких на вдохах.  Осаму был тихим наблюдателем. Наблюдал, как лицо Чуи искажается от нарастающего, извращенного удовольствия, как его бедра непроизвольно приподнимаются, ища больше, глубже. Как его член, забытый на мгновение, снова наливается кровью и дергается в такт движениям пальцев. Он смотрел, как его Чуя ломается под его собственными руками, открываясь для него полностью. И в его глазах горел огонь абсолютного владения. Он готовил почву. Последний акт их ночного сражения на холодной крыше был неотвратим.  Когда два пальца входили довольно свободно, Осаму смочил третий, и вновь вернулся к своему делу. Он вводил и выводил их из тугого колечка мышц, пока старший извивался под ним, порой выгибаюсь в пояснице, хватаясь за черную ткань под спиной. Рыжий ненавидел это. Ненавидел свод слабость перед забинтованным чучелом. Слабость, которую он позволял себе только перед ним.  Спустя несколько долгих минут, наполненных сдавленными стонами и гудением машин, Осаму наконец вытащил пальцы, пододвигаясь ближе к Чуе.  — Нормально? — Слишком мягко для подобной ситуации спросил тот.  — Давай уже… — Бросил рыжий, закрыв лицо свободной рукой, отвернувшись в сторону.  Осаму не нужно было повторять дважды. Он опустил взгляд вниз, и оставшуюся жидкость растер по собственному, уже горячему стволу, полностью готовому. Парень пристроился меж чужих бедер, к вздымающемуся кольцу мышц. Одной рукой уперся в колено Накахары, второй же потянулся к подбородку рыжего.  — Не отворачивайся. — Приказал младший. И Чуя повиновался. Повернулся к нему и смотрел, не отворачивая головы. Он ненавидел это послушание. Будто тот и впрямь был полицейской овчаркой.  Дазай навел собственный член к Накахаре, после чего, немедленно вошел до половины. Со стороны послышался громкий вздох, после чего по телу рыжего прошла волна дрожи. Ему пришлось упереться локтем в землю, а другой рукой ухватится за руку Осаму.  Младший всегда давал ему время привыкнуть. Хоть они и делали это множество раз, но Дазай всегда уважал Чую в этом плане. Он начал двигаться, медленно, томно, пока рыжий держался за его кисть как за спасательный круг посреди тихого океана. Член входил довольно легко, благодаря тщательной подготовке Осаму, но он не спешил.  — Ты можешь… — Голос рыжего срывался, а грудь тяжело вздымалась.   Дазай не отличался. Ему пришлось оттянуть воротник рубашки, отчего верхняя пуговица чуть не отскочила в сторону. Ему становилось жарко, потно. Осаму наклонился ближе к Чуе, взяв его ладонь в свою. Тот поглаживал рваную кожу на костяшках, которая перенесла, казалось, тысячи их совместных битв. После чего положил чужую руку на собственную шею, позволяя схватиться за себя. Начал двигаться.  Накахара тяжело всхлипывал, хватаясь за забинтованную шею, где белая медицинская ткань была мокрой от пота и трения. Темп Осаму нарастал, порой становясь то медленнее, то наоборот — быстрее. Он был неумолим. Чуя царапал его спину, шею, оставляя красные отметины от ногтей. Оттягивал бинты, а Дазай и не останавливал. И если где то виднелось хоть одно пятнышко, то тот никогда не закрывал его марлей. Пусть смотрят.   Воздух наполнился неприличным мокрыми звуками и шлепками, разбавленными только короткими всхлипами и стонами Осаму и Накахары. Они оба были на пределе. Тяжесть жгучего и постыдного удовольствия разливалась по двум телам, которые сейчас сливались в одно. Рыжий дрожал в руках Дазая, отчаянно цепляясь за последние нити рассудка и самообладания. Осаму тяжело дышал в кудрявую макушку, а пот каплями спадал по лбу и подбородку.  Они закончили почти одновременно. Младший вошел во всю длину и задрожал всем телом, старший же вцепился в воротник его рубашки и шею, бинты с которой уже валялись где то в лужах на крыше.  На улице стемнело. Воздух стал спертым, холодным, а тучи вновь начинали сходится, намереваясь пролить очередной Йокогамский ливень. Вкус свежего табака разливался по легким, а черное пальто Осаму теперь принимало на себе двоих. Дазай лежал, закинув руку за голову, второй же подпирая чужую макушку, как импровизационная подушка. Рыжий лежал, закинув ногу на чужой пах, приобнимая рукой. В губах у обоих было по сигарете, зажженной зажигалкой Осаму.  Завтра, благодаря этой зажигалке он взорвет его машину. Завтра Дазай уйдет.