Часть 1
28 июня 2025 г., 00:41
Из раза в раз он просыпается всё на той же кровати. В воздухе летает запах похоти, локти снова чешутся от недавних проникновений под них холодного металла, а душа распадается на части, тая и растекаясь по полу этой комнаты.
Намгю вновь нагой и дрожащий от холода. Только вот он каждый раз не может понять одного: продирающий мороз у него под кожей ползёт или источается от лежащего рядом парня, который, на удивление, сегодня не ушёл?
Они редко просыпаются вместе, ведь видеть друг друга по утрам не хочется совершенно. Они не влюблённые голубки-подростки, довольствующиеся каждой проведённой секундой вместе; они не любовники, прячущиеся в шкафу, пока домой забегает жена, забывшая телефон. Единственный титул, которым они могут друг друга наградить: со-употребители.
Да, друг, я с радостью поделюсь с тобой дозой, ты же тогда угостил меня ахуенной травой. Без проблем, я раздобуду для тебя новые таблетки, ты только уточни какие и сверху за доставку мне накинь чаевых.
«Давай сегодня нажрёмся» негласно переросло в «перепихнёмся».
Лежащий рядом Субон, пока что не Танос, коим он станет по пробуждению, не показывает сонным лицом ни капли презрения, источающегося из него ежесекундно, пока тот не под наркотой. Морщины, появившиеся от его нездорвого образа жизни, и отёки разглаживаются, выражение лица умиротворённое. Его Намгю был бы рад видеть каждый день. Того самого Таноса, улыбающегося с каплей какого-то ебланства, которого встретил ещё в статьях знаменитых реперских порталов.
Но никак не лежащего рядом с ним человека. От него хочется убежать. Однако каждый раз что-то зовёт его вернутся.
Голова идёт кругом, волосы на всём теле встают дыбом и Намгю знобит. Он вылазит из-под старого и дряблого пододеяльника с прожжёнными от сигарет дырками в надежде найти хотя бы бельё. Холод пробирается глубже, охватывает льдом лёгкие настолько, что от обморожения начинает жечь.
Намгю соврёт, если скажет сам себе, что помнит о произошедшем вчера. С каждой минутой его пребывания в этой проклятой прокуренной комнате все воспоминания начинают смешиваться в одну несуразную кучу, выловить из которой огрызки вчерашнего дня становится невозможно.
При попытке встать с кровати поясницу прошивает резкая боль, а спина начинает ныть сильнее. Значит, вчера было не в унизительной коленно-локтевой, значит, Субон был в хорошем расположении духа. Видимо, уже упоротый.
Удивительного эффекта неожиданности также не происходит, когда на руках Намгю замечает свежие, впридачу ещё и кривые следы от уколов. Он даже не вздыхает, ведь знает, почему каждый раз оказывается здесь.
Под его весом мелкими осколками распадается шприц, лишь удачным стечением обстоятельств не впившийся в босую ногу. Намгю тихо шипит, чтоб не разбудить всё ещё спящего парня, и пытается найти хоть намёк на своё нижнее бельё.
На полу бардак: везде валяются блистеры от таблеток, два свежих шприца, один из которых уже побеспокоил душевное равновесие и тишину помещения, и железные банки энергетиков. Намгю знает, что это классический монстр, который употребляет Субон в любую свободную секунду, пока его не кроет от кислоты.
Запрятавшиеся под горой чужой одежды трусы кажутся слишком похожими на его собственные. Он не раздумывает ни секунды, когда их надевает, и делает это не от бесстыдства. У них теперь всё общее.
Бюджет, если его таковым можно назвать, негласно делится на двоих, постоянно уходя в ноль: все деньги у них лишь на наркотики. Одежду, после нередких сессий принудительного зверского перепиха, они надевают не глядя, часто одалживая её друг у друга с корнями. Вещества, шрамы, жизни друг друга — всё это общее. У них нет ничего личного, ведь оно осталось далеко, где-то в больше недоступной им нормальной жизни.
На пепельнице у подоконника лежит недокуренный свёрток с непонятным содержимым и зажигалка. Когда, если не сейчас?
Огнём Намгю подпаляет конец наполовину выкуренной самокрутки и вбирает в себя колючий дым. Обычно, когда он просыпается здесь, он не курит: сама мысль о том, что он, вновь поддавшись бурлящей от недостатка веществ крови, побрёл к личному притону с барыгой-поставщиком, заставляет его ненавидеть себя. Он царапает мерзкие шрамы на локтях, бьёт себя по щекам и наказывает себе умереть от ломки, но больше никогда сюда не приходить, и всё равно заканчивает в чужой постели.
Терпкий вкус марихуаны помогает разжечь давно потухший костёр в лёгких, который растапливает заледеневшие бронхи и трахею. Она помогает дышать легче, принимать окружающий мир как что-то правильное и приятное, а не мерзкое и ненавистное. Шрамы — как акт сопротивления и силы, холод — акт борьбы с зоной комфорта, болящее тело — акт любви. Бывшей. Той, когда восхищаться Таносом было легко, пока тот смотрел с высоты биллбордов и статей в интернете; когда тот впервые встретил его на заднем дворе клуба; когда тот выступал на маленькой сцене с кучей рябящего в глазах цветного освещения и когда бесстыдно заигрывал.
Тогда, быть может, Намгю ещё не очерствел. Верил, что его жизнь хороша; что он трезв, не считая праздников, в которые упивался алкоголем, словно запивая все трудные моменты жизни директора, и гордился этим.
Однако это — прошлое, и управлять им невозможно. Да даже если бы Намгю и имел возможность это сделать, то не знал, повернул бы он всё вспять, выгнал бы несуразного репера со студии, или сделал всё точно так же, как было сейчас.
Он не понимал, хотел ли просыпаться рядом с чёрствым и гнилым человеком, на чьи манипуляции он повёлся когда-то, или хотел жить той жизнью, которая была до.
До того, как Танос скормил ему первую таблетку. До того, как у него был первый передоз. До первого синдрома отмены. До первого раза в этой кровати и до первой иглы в вене.
Вместе с дымом в лёгких голова так же стремительно заполняется мыслями. Он оказывается будто бы взаперти своего собственного разума.
Намгю не уверен, что именно так и должна работать качественная трава, однако вариантов у него нет.
Время, наверное, только что перевалило за 4 утра, и красные в отражении окна глаза были следствием как недосыпа, так и опьянения. Намгю выдыхает плотное кольцо дыма один раз, затем ещё, и ещё. Погружается в свои мысли, думает о том, как каждый раз заканчивает здесь, у подоконника, размышляя, однако всех подробностей не помнит: память подводит, оставляя в голове только этот момент.
Нет прошлого. И будущего тоже нет. Ни у него, ни у Субона, ни у них двоих.
Они обречены.
Когда до конца сигареты остаётся около десяти тяжек с лёгкими перерывами на выпуск дыма, сзади слышится шуршание. Намгю не оборачивается, знает, как часто лунатит Субон, ведь сам на это вёлся несколько раз.
Когда ещё любил до потери головы, то считал времяпровождение здесь даром свыше. Позволял пользоваться собой, упивался ощущением чужой плоти у себя в глотке, из-за чего дышать было невозможно, однако возражений он не имел. Если это значило встречи чаще, чем они были — возникать и показывать характер не хотелось.
В конце он часто лез обниматься. Любил подержать за руку, приластиться ближе, поцеловать невзначай плечо и притиснуться без подтекста кожа к коже, чтобы жгло от близости, но не обжигало. Однако мерзким синим пламенем его опалял чужой холод, каждое брыканье, каждый шаг назад от прикосновения и поспешное натягивание одежды.
Только отрывками, пока он спал, Намгю мог выместить все не высказанные чувства. Мог мягко причесать чужое гнездо на голове, нежными прикосновениями огладить худую впалую щёку, и получить какую-никакую реакцию. Вся проблема лишь заключалась в том, что наутро сам Субон об этом не помнил. Намгю понял — лунатил. Ведь знал, что Танос им пользовался, не думая о чужом благополучии.
Однако Намгю любил, поэтому позволял. Только срывающие голову чувства оставляли его рядом с отбитым рэпером.
Сейчас же его здесь держит зависимость, подпитывать которую соглашается лишь сам Субон. Он помогает ему не из доброты, а из корыстных побуждений: возьмёт его деньги, купит сколько надо таблеток по цене ниже, чем спрашивал у него денег, а остальное закинет в карман. Однако даже так цена остаётся ниже рыночной.
Только неизвестно одно: как быстро эта дешёвая трава его прикончит, раз стоит так мало?
Когда шуршание сменяется топотом, а к Намгю сзади прислоняется чужое голое тело, выхватывая из его рук сигарету, он задерживает дыхание на вдохе.
— А говорил, что дрянь не куришь, — усмехается хриплый голос за спиной. Горячим в противовес Намгю телом Субон льнёт ближе, зарываясь носом в загривок.
— Дрянь здесь только ты, — хмыкает с толикой неприязни Намгю, стараясь выпутаться из веса навалившегося на него тела.
— Кто бы говорил, — делает Субон затяжку, пуская дым в чужие чёрные волосы. Он, на удивление, слишком тактилен для человека, раньше ненавидящего любое прикосновение со стороны Намгю.
— Ты упорот, — не вопрос.
— Я и не спал с последней дозы, чтобы им не быть, — отвечает без раздумий, протягивая самокрутку Намгю.
— Субон, ты — чёртова мразь, — выдыхает он, прежде чем схватиться губами за косяк.
Он не видит, но чувствует, как этот чёрт в обличии человека усмехается над ним. Потому что знает, что сделал с ним. Знает, до чего довёл чужую зависимость и что такое ломка, в которой Намгю, как брошенный всеми щенок, приползает к нему на порог.
Субон горячим, как он сам, шёпотом оплетает чужое ухо.
— И ты под этой мразью ходишь, словно последняя сука.
И Намгю не может не согласиться. Ведь знает, что это правда. Знает, что обречён до конца своей короткой жизни жить на игле и просыпаться в прокуренной квартире под старым пододеяльником.
Голым, одиноким, уставшим и ненавидящим себя.
