Черный лепесток

Рико не любит цветы. Его имя значит«дитя жасмина». Иронично, да? Ха. Ещё ироничнее — что такие мягкие, почти девчачьи имена дают сыновьям, когда от них не ждут ничего вообще. Просто родился. Просто есть. Запасной. Второй. В списке. Не наследник. Не гордость. Просто — пусть будет. Жасмин. Прелестно. Он знал это с самого начала. И с самого начала — ненавидел это знание.

***

Кашель появился внезапно. Сухой, бесцветный. Без температуры. Без жалоб. Он хрипел в душе после тренировок, глотал воду, сдерживал спазмы — и выходил снова. Сначала просто раздражал. Потом — начал болеть. Дышать становилось тяжелее. Глубокий вдох — и будто сквозь колючую проволоку. На пробежках темнело в глазах. Сердце билось будто через паутину. Тэцудзи не сказал ни слова. И правильно. В Эверморе даже если ты выйдешь на поле со сломанной рукой — никто не удивится. Если ты не сдох — играй. Если ты сдох — найдем нового.

***

Рико не жаловался. Он и сам не считал это проблемой. Плевать на боль. Плевать на дыхание. Плевать на тело. Плевать, пока дядя не скажет «ты молодец». Плевать на отца — он не видел Рико ни разу. И слава богу. Рико тоже не видел его. Ни вживую. Ни во сне. Ни в желаниях. Но дядя был рядом. Дядя смотрел. И если кто-то вообще может признать его — то это он. Вот почему он так цеплялся за победу. Не за игру. Не за славу. Не за медали. А за возможность, что хоть кто-то из этой проклятой фамилии наконец скажет: «Ты полезный». Он тренировался до крови на ладонях. До тошноты. Он игнорировал одноклассников, команду, свиту. Он устранил всех. Ради чего? Ради одного взгляда. Одного слова. Одного намёка, что он не зря родился.

***

Ночь. Окно приоткрыто, воздух сырой. Комната пустая, тёмная, звуков нет — кроме его собственного дыхания. Прерывистого. Хриплого. Он просыпается резко. Как будто кто-то вдавил кулак ему в грудь изнутри. Кашель. Сначала один толчок. Потом другой. Потом целая волна, сжимающая горло. Он задыхается, сгибается пополам, вцепляется пальцами в простынь. Боль будто пронзает изнутри — неострая, но мучительная, давящая, глупо-звериная. Он срывается с кровати и почти бежит в ванную, спотыкаясь, задыхаясь. Свет не включает — не нужен. На ощупь. Зубами вцепляется в край раковины, кашляет туда. Что-то тёплое вырывается наружу вместе со сдавленным хрипом. Кровь. Она плескается в фарфоре. Но это не всё. Что-то… мягкое. плотное. Во рту. Он в панике сплёвывает. Отшатывается от раковины, тяжело дышит. И в тусклом уличном свете, проникающем сквозь окно, он видит: лепесток. Не красный. Не белый. Чёрный. Матовый, с бархатистой поверхностью. Тонкий, будто из ткани. У самого основания — тёмно-бордовая кромка, почти незаметная. Он не двигается. Просто лежит в луже его собственной крови. Прекрасный. Отвратительный. Рико замирает. Смотрит на это. Не дышит. Нет — он не может дышать. Не сейчас. Он не знает, что это. Он не разбирается в цветах. Он даже не уверен, что это вообще возможно. — Что за… — сипит он, не заканчивая. Голос сорван. Горло обожжено изнутри. Он не трогает лепесток. Он стоит и смотрит на него, как будто тот может шевельнуться. Как будто это предупреждение. Или насмешка. Или — наказание. —«Почему ты кашляешь цветами, Рико?» Он не знает. И это — самое страшное. Он не влюблён. Не ранен в чувствах. Он не про чувства. Он — про цель. Цель быть нужным. Цель быть признанным. —«Может, я умираю от собственной потребности в признании?» —«Может, я стал настолько фальшивым, что цвету от этого?» Он стирает кровь со рта. Неаккуратно. Ладонью. Потом срывает полотенце, засовывает в раковину — и давит лепесток, не глядя. С силой. До скрипа зубов. Смывает. Долго. До тех пор, пока вода не становится чистой. И он не может дышать ровно. Но привкус во рту всё ещё остаётся. Металлический. И — будто сладковатый. —«Если это продолжится…» Он не заканчивает мысль. Потому что её конец ему и так известен. Просто смотрит в зеркало. И там — не Рико Морияма. Там просто мальчик. Бледный. С глазами, полными ненависти. И не только к себе. — Отвратительно… Глухо, почти беззвучно. В пустую ванную. В пропахший кровью воздух. Слово повисло и растворилось. Он не стал повторять. Зато продолжил в мыслях: Отвратительно жалко. Он кашляет лепестками, как девчонка из дешёвой трагедии. Стоит в темноте, задыхаясь от какого-то чёрного мусора, что вырос в нём. Жалкий. Нелепый. Противный. Он опустил взгляд в раковину, где уже не было ни следа лепестка. Только вода, смытая в трубу вместе с куском его достоинства. —«Они даже не красивые. Уродливые. Как будто внутри гниёт.» Он вздохнул резко, почти со злостью. Нельзя думать. Нельзя жалеть себя. У него осталось… сколько? Пять часов до подъёма? Четыре? Замечательно. Ноги ватные, шаги тяжёлые. Он вернулся в кровать, резко откинул одеяло и рухнул на подушку. Плевать, что простынь влажная от пота. Плевать, что в горле саднит. Он должен спать. Завтра — тренировка. Завтра — Тэцудзи. Завтра — новый повод стать ближе к идеальному. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Трудно. Как будто в груди всё ещё что-то шевелится. Он не думал об этом. Не должен думать. Спи. Просто спи, Морияма. Если завтра ты снова вырвешь цветок — никто не должен этого знать.

***

Утро было отвратительным. Не в переносном смысле. Буквально — воздух тяжёлый, в горле сухо, в висках стучит. Он проснулся резко, как будто его ударили по внутренностям. Сел на постели — и сразу заметил. На простыне — чёрное пятно. Сначала он подумал: кровь. Но нет. Не тот оттенок. Не та текстура. Он потянулся — и понял. Лепесток. Смятый. Мокрый. Почти вжался в ткань. Как будто вылез прямо из него, пока он спал. Он не помнит, чтобы задыхался ночью. Не просыпался. Но это не важно. —«Теперь и во сне?» Он смотрел на постель и ощущал, как раздражение ползёт по коже. Через плечи, в челюсть, в кулаки. Одеяло было сброшено, простыня — испачкана. Пару мелких лепестков валялись возле подушки. Кровать выглядела, как мусорный мешок. —«Отвратительно.» Он сжал зубы, стянул одеяло, скатал простынь в ком, но не выкинул — времени нет. Плевать. На это, на запах, на следы. Если кто-нибудь зайдёт — он убьёт. Он взглянул на часы. До утренней тренировки — меньше двадцати минут. —«Конечно. Конечно именно сегодня.» Он натянул форму, даже не умываясь толком, только плеснул воду в лицо. Горло саднило. Лёгкие были тугими, как будто внутри всё слиплось. Он чувствовал, что что-то снова сидит в бронхах, но глотал это, загонял обратно. — Потом. Всё потом. После тренировки. После победы. После… доказательство. Он вышел, захлопнув за собой дверь. Лепестки остались лежать. Как напоминание, что тело уже не слушается. Что оно живёт своей жизнью. Что оно сдаёт его, медленно и молча. Но он всё равно идёт. Потому что Рико Морияма не просит пощады. Даже у собственного тела.

***

Тренировка была катастрофой. С самого начала что-то не клеилось. Пасы шли мимо, удары слабели, ноги будто наливались свинцом. Он задыхался уже на первой пятиминутке, но продолжал. Знал: любой сбой заметят. И всё же сбои повторялись. Один за другим. Промах — на скорости. Задержка — на реакции. Опрометчивый рывок — и мяч из рук. Рико ошибался. Снова и снова. И хуже всего — это видели все. «Вороны» смотрели молча. Кто-то с тревогой, кто-то с настороженностью. Он чувствовал их взгляды, будто ножи по спине. Капитан. Символ. Машина. Сломанная машина?

***

А вот Тэцудзи не молчал. Он стоял у края поля, руки скрещены, лицо напряжено до белизны костей. С каждым новым провалом — взгляд становился холоднее. Жёстче. Ближе к ненависти, чем к разочарованию. Рико краем глаза видел, как его губы сжимаются в тонкую линию. Как он не кричит — что ещё хуже. И внутри Рико всё взвыло. —«Нет, нет, нет. Не так. Не так должно быть. Не для этого всё.» Он должен был блистать. Он должен был показать, что способен на невозможное. Он хотел, чтобы дядя увидел — и, может, впервые сказал «ты сделал хорошо». А что он показал? Усталое тело и грязную игру. Он ненавидел это. Себя. Свои лёгкие. Эту утреннюю постель. Эти чёртовы лепестки. Он знал, что Тэцудзи скажет после. "—Если ты снова выйдешь на поле в таком виде — я тебя спишу. У нас нет времени на слабых." Он знал. Потому что именно этого боялся. Быть не признанным. Быть незамеченным, разочарованием, провалом. Он глубже вдохнул. Загнал воздух сквозь саднящие лёгкие. Загнал боль обратно. —«Я не позволю себе упасть. Даже если развалюсь прямо здесь.» — Рико! Он вздрогнул. Резкий, почти ломающий голос врезался в уши сильнее, чем любой удар по корпусу. Он обернулся — и встретился с ледяным, полным отвращения взглядом Тэцудзи. Уголки губ тренера дрогнули — не гнев, не раздражение. Презрение. Словно он сейчас смотрит не на капитана команды, а на отброс. — Ко мне. Кабинет. Сейчас. Рико кивнул. Не сказал ни слова — не доверял собственному голосу. Внутри стало пусто. Холодно. Глухо. Это конец. Наверное, это и есть конец. Он сжал губы, чтобы не задрожали, и медленно развернулся. Шёл спокойно. Ровно. Словно не чувствовал, как лёгкие снова сжались, как колени слегка дрожат, как холодный пот течёт по спине. Он знал, что будет. Он знал, что должен был быть идеальным. Но сегодня он проиграл даже собственному телу. Ты облажался. Ты сам виноват. Соберись, хотя бы сейчас. Он дошёл до двери кабинета. Рука чуть дрогнула, когда он потянулся к ручке, но он справился. Вошёл. Внутри — тишина. Пустой стол. Полутемно. Тэцудзи ещё не пришёл. Рико сел на край стула. Спину держал прямо. Руки сцепил, чтоб не тряслись. Глаза — в пол. Вдох — через боль. Он ждал. Он всегда ждал этого разговора. Но мечтал, что он будет другим. —«Хотя бы сейчас не упади в глазах. Хоть раз.»

***

Тэцудзи вошёл в кабинет, не закрывая за собой дверь. Хлопки его шагов по полу, стук трости — всё казалось громче обычного. Рико встал с дивана, молча, выпрямившись, как будто не дрожал минуту назад. Тэцудзи не смотрел на него долго. Только бросил через плечо, не оборачиваясь: — На колени. Голос был низкий, ледяной, приказной. Рико молча опустился. Колени коснулись пола. Спина выпрямилась. Руки — по швам. Взгляд — в пол. Он знал, как это будет. Уже не в первый раз. Но сегодня — хуже. Потому что он действительно провалился. Трость в руке Тэцудзи взлетела вверх. Хлёсткий удар — по плечу. Рико сжал зубы. Не издал ни звука. Боль прошла по телу, как волна — горячая, тупая, отдающая в локоть. — Позор. — выдохнул Тэцудзи. — Ты был жалким. Ты тащил всю игру вниз. Ты. Не команда. Второй удар. Чуть ниже. Рико напряг всё тело. Он не шевелился. Даже не моргнул. — Капитан? Ты не капитан. Ты просто ребёнок, запутавшийся в собственной нужде быть замеченным. — Ты не боец. Ты трещина в броне команды. Третий удар — по лопатке. —«Терпеть. Просто терпеть. Ты не должен быть слабым. Не сейчас. Не здесь.» Он слышал каждый осколок слов. Каждую интонацию. Как будто каждая фраза разрывала кожу больше, чем трость. — Слабость — я не прощаю. Если ты снова выйдешь на поле в таком виде — я вычеркну тебя. С глаз долой. Из Эвермора — в грязь. — Хочешь, чтобы отец тобой гордился? Тогда не кашляй, как девчонка. Не иди по полю, как труп. Покажи, что ты вообще достоин быть в этом зале. Последний удар. Тяжелее. Чуть ближе к шее. На секунду у Рико в глазах потемнело, но он сохранил равновесие. —«Я достоин. Я всё ещё достоин. Я просто… восстановлюсь. Я всё исправлю.» — Встань. Уходи. До вечера хочу, чтобы ты пробежал всю стратегию заново. Один. Без команды. Рико медленно поднялся. Голова гудела. Плечо горело. Сердце билось глухо, в груди — саднило. Он молча кивнул. И вышел, ни разу не подняв глаз. Рико шёл по коридору быстро, почти бегом. Шаги гулко отдавались в пустом пространстве, но он не замедлялся. Он не должен упасть здесь. Не должен показать слабость, даже в пустом зале. Даже перед стенами. Он толкнул дверь своей комнаты и почти сразу захлопнул её за собой, спиной. Руки дрожали. Лопатка пульсировала тупой, отдающей в ключицу болью. Но хуже всего — не плечо. Во рту снова появилось это чувство. Слизистое. Мокрое. Тёплое. Что-то мягкое… Опять?! Он срывается с места, падает на колени у туалета — и его вырвало. Жёлчь. Кровь. И лепестки. Сразу несколько. Мокрые, смятые, чёрные, как засохшие крылья насекомого. Один — с алой жилкой у основания. Они слипаются с белизной фарфора, скользят по стенке чаши, как что-то живое и мёртвое одновременно. — Отвратительно… — выдохнул он в голос, сипло, полубессознательно. Он откинулся назад, опираясь спиной о холодную стену, чувствуя, как дрожь сотрясает всё тело. Тело болит. Каждая мышца натянута, будто он снова пробежал пять километров под ливнем. Плечо пульсирует. Лёгкие саднят. Рука дрожит. А самое мерзкое — комната. Он вспомнил. —«На кровати остались лепестки.» Он зажмурился, проглотил боль, поднялся на ноги. Пошатываясь, не вытирая даже рот, вернулся к кровати. Через тусклый свет он заметил: один лепесток отполз ближе к краю подушки. Ещё один застрял в складке простыни. Стиснув зубы, он взял ткань. Скомкал. Затолкал всё в пакет. —«Нельзя, чтобы кто-то это видел. Никто не должен знать, что я гнию.» Он завязал узел, уставился на него, как на что-то чужое. Потом сел на край кровати. Смотрел в одну точку. Дышал. Тяжело. —«Я не слабый. Просто… не сегодня.» —«Я ещё могу. Я должен. Иначе зачем всё это было?»

***

Вечерняя тренировка была не лучше. Тело не слушалось. Всё внутри горело и ломалось, но Рико играл. Молча. Он не давал себе остановиться. Он делал всё как надо — насколько мог. Но движения были резкими, неуверенными. Пасы срывались. Ноги подкашивались. Лёгкие… тянулись вниз, будто кто-то прицепил к ним груз. Середина тренировки. Очередной спарринг. Рико бежал вперёд, сделал резкий рывок — и вдруг споткнулся на ровном месте, резко сжав грудь. Он закашлялся. Громко. Раз, два — и он резко опустился на одно колено, согнувшись. Кашель становился всё глубже. Звуки глухие, мокрые. А потом — хлюпкий, почти влажный звук. И с ладони сорвался тёмный сгусток. Кровь. И… лепестки. Чёрные. Мелкие, свернувшиеся, как зола. Один упал прямо на паркет. На площадке — тишина. Мяч остановился. Движения замерли. Вороны смотрели. Кто-то — в ступоре. Кто-то — с настоящим интересом. Кто-то… усмехнулся. — Серьёзно?.. — пробормотал кто-то из дальнего угла. — Неужели наш величайший капитан в кого-то влюбился?.. — с тихой издёвкой. — У него что, ханахаки?.. — засмеялся второй, шёпотом, но вполне внятно. Небольшая часть команды зашепталась. Кто-то действительно подумал, что он влюбился. Безответно. Что он кашляет цветами из-за романтической слабости. —«Господи… даже не знают, насколько всё хуже.» Рико всё ещё стоял на одном колене. Грудь рвало изнутри. Ладонь — в крови и лепестках. Он не мог вдохнуть до конца. Мир покачнулся. Но он встал. Вытер рот тыльной стороной. Поднял взгляд. И ничего не сказал. —«Пусть думают, что хочешь. Всё лучше, чем признать, что я трескаюсь изнутри.» Он прошёл мимо команды. Мимо их взглядов. Их шёпотов. Их насмешек. И не сказал ничего. Он сделал один шаг. Потом второй. Глаза на секунду потемнели — но он привык к этому ощущению. Обычно проходило. Сегодня — нет. Тело стало ватным. Сердце будто скользнуло вниз. А потом — ничего.

***

Резкий свет. Боль в глазах. Запах стерильности, медицинского спирта. Посторонность. Он открыл глаза — и сразу зажмурился. Слишком ярко. После Гнезда, где всё тонуло в темно-серых оттенках и тишине, больничный белый бил как пощёчина. Резал зрачки. Раздражал. Он попытался пошевелиться — тело отозвалось ломотой. Плечо жгло. Горло саднило. Дыхание — хриплое, тянущееся. На руку натянут датчик. Капельница. Грудь перетянута. На тумбочке стакан воды. И… чёрный пакетик. Завязанный. Плотно. Он не спросил. Он знал, что в нём. —«Они видели. Все. Даже если я бы сбежал после — теперь поздно.» Он медленно опустил голову обратно на подушку. Внутри — гул. Не физический. Глубже. Что-то дрожало — не тело, а сердце. Не от боли. От осознания. —«Если я здесь… если я не в Гнезде…» — Значит, он уже знает. Хозяин. Дядя. Тот, ради кого всё это. Он узнает, что Рико сломался. Что его тело предаёт. Что он кашляет цветами, как слабый, как "влюблённый", как… ничтожный. Он сжал простыню. —«Нельзя. Я не должен. Я не… слабый. Я не должен быть…» Он не закончил мысль. Потому что она звучала слишком похоже на признание. А Рико Морияма не признаётся. Даже когда уже лежит под капельницей. — О, ты проснулся! Незнакомый голос прозвучал слишком бодро для больничной палаты. Рико медленно повернул голову — и увидел парня примерно своего возраста, сидящего на соседней кровати, скрестив ноги. Длинные тёмные волосы, немного растрёпанные. Кончики — покрашены в синий, неравномерно, будто сам делал. На переносице — тонкая царапина. Улыбка — наглая. Он жевал жвачку. Прекрасно. Не только больница, так ещё и сосед в палате. Отдельной ему, видимо, не дали. Значит, хозяин уже не считает, что он заслуживает уединения. Хотя бы один, а не в общей. Рико сморщился. — И кто ты? — прохрипел он. Голос сел, будто кто-то стеклом прошёлся по горлу. — О-о, точно! Меня зовут Кристофер. Или Крис. А для тебя могу быть и Кристи, — с ленивой усмешкой добавил тот последнее слово. Рико поморщился ещё сильнее. Прекрасно. Уверенный в себе клоун. Тип людей, с которым он не хочет общаться вообще. — А тебя-то как звать? — Рико Морияма. Коротко. Без эмоций. Он даже не знал, зачем ответил. Автоматически. Всё равно узнает. У всех в глазах — то лицо, когда слышат фамилию. Крис слегка приподнял брови, кивнул. — А. Ну ясно. Ты тот, который свалился в обморок на тренировке и кашлял чёрными лепестками, да? Тон был слишком лёгкий. Почти развлекательный. Рико сжал зубы. Сердце глухо кольнуло: уже все знают. — Мило, — добавил Крис, будто о погоде. — Ты либо смертельно болен, либо у тебя драматичная безответная любовь. Обе версии звучат как начало манги. Рико повернулся к стене. — Отвали. — Эй, не кипятись, я же не со зла. Тут скучно. А ты хотя бы интересный. Он услышал, как Крис хмыкнул, а потом — звук жевательной резинки. — Кстати, ты не похож на человека, который влюбляется. Особенно в кого-то, кто тебя игнорит. Хотя... кто знает. Ты такой... сжатый. Рико закрыл глаза. Он устал. Больше, чем хотел бы признать. И злился, что кто-то разговаривает с ним так просто, как будто он обычный. Как будто ничего не значит. Как будто он не Рико Морияма. А просто мальчик, кашляющий кровью в общей палате. —«Если бы ты знал, кто я такой.» И всё равно — не ответил. Кристофер, не дождавшись ответа, просто пожал плечами и, будто между прочим, сказал: — Раз уж я знаю, чем ты болеешь, могу и о себе рассказать. Он ткнул пальцем себе в грудь, всё с той же лёгкой ухмылкой: — У меня рак желудка. Не приятно, если честно. Сказал легко, как будто озвучил вкус пересушенного кофе. Словно это был просто факт. Обычное дело. "У меня рак" — и ни следа в голосе. Ни боли, ни страха, ни отчаяния. Только эта его вечная наглая улыбка. Рико медленно повернул к нему голову. Нет. Не может быть. —«Он не выглядит как больной. Он даже не выглядит уставшим. Ни капли серости в лице. Ни дрожи в руках. Ни боли в глазах.» У него волосы слишком ухоженные. Кожа — нормального цвета. Осунувшиеся, да, но не так. Совсем не так. —«Если бы он умирал — он бы не улыбался. Он бы не разговаривал так. Он не был бы таким... живым.» Рико стиснул зубы. — Врёшь. Кристофер только усмехнулся, не обижаясь. — Может. Но было бы странно врать о таком, верно? Или ты думаешь, только ты у нас тут страдающий герой? Тон был ленивый. Не обидный. Почти… философский. Рико отвернулся, уставившись в потолок. Он не знал, зачем ответил. Просто раздражение было слишком живым, чтобы молчать. — Ты не похож на человека, который сдохнет скоро. Крис чуть хмыкнул. — А ты похож. Но никто ведь не знает, кто первый. Вот в этом и прикол, Рико Морияма. Рико молчал. Он злился. Что кто-то смеет выглядеть так — здоровым, свободным, насмешливым, — и говорить, что умирает. Потому что если этот парень болен, то что тогда он? —«Что я, если даже те, кто умирают, выглядят лучше меня?»

***

Тэцудзи не приходил. Ни утром, ни днём, ни вечером. Ни сообщений, ни голосов у двери, ни тени за стеклом. Пусто. И с каждым часом это ощущение только нарастало: Рико больше не нужен. Неинтересен. Отработан. Ненужный. Он не спрашивал. Не проверял. Он просто знал. Если бы Тэцудзи хотел — он бы уже был здесь. С упрёками, с тростью, с приказами. Но… тишина. А Крис, напротив, не умолкал. Он либо разговаривал с медсестрой, либо с телевизором, либо — с самим Рико. И даже если тот молчал, будто стены, Крис всё равно продолжал. — Ладно, слушай, если вдруг выживу — я хочу поступить в универ. На что-то нормальное. Типа архитектура или дизайн. Или биология. Хотя с моими оценками — биология это мечта разве что посмертная, — усмехнулся он. Рико не ответил. Даже не повернулся. Крис будто не замечал. — Я просто думаю, если уж столько времени проводят в больницах, почему бы не делать их красивыми? Тут всё белое и серое. Скучно, как смерть. Хочется хотя бы окна, знаешь? Не в потолке, а в небо. Пауза. — Ха. Ну ты понял. Он снова не дождался ответа. — Кстати! Сегодня наш любимый врач сказал, что можно ходить по коридору. Так что я устрою тебе экскурсию. Ты — наш мрачный гость. Я — местный гид. Пошли? Рико молчал. Долго. Потом всё-таки встал. Не потому что хотел. Просто… лёжа чувствовалось хуже. Двигаться было тяжело, ноги не слушались сразу, но он пошёл. Крис болтал всё дорогу. — Тут палата, где лежит женщина, которая каждый вечер смотрит только старые дорамы. Она орёт на экран, будто актёры её слышат. Вот там — самый мерзкий кофе на всём этаже. Никогда не пей его. Лучше воду из-под крана. А это угол с автоматом, который глотает твою мелочь и не даёт чипсы. Самый честный символ нашей системы, кстати. Рико шагал рядом. Не говорил ничего. Но… он слушал. И впервые за долгое время… не чувствовал себя полностью мёртвым.

***

В столовой пахло стандартной едой — тепло, чуть пригорело, ничего особенного. Рико сел один за крайний стол. Он не ждал компании. Но Кристофер всё равно уселся рядом, как будто так и должно быть. — Ну что у нас тут сегодня? Пюре, которое можно намазывать на раны, и мясо, которое уже дважды умирало, прежде чем попало на поднос? Очаровательно. Он ковырялся вилкой в еде, не слишком скрывая своё разочарование. Сделал паузу и добавил с театральной интонацией: — Это же учреждение здравоохранения, да? А не кулинарный концлагерь? Рико молча сдвинул своё пюре к краю подноса. Несколько секунд — тишина. А потом, почти не отрывая взгляда от тарелки, впервые за всё время ответил: — Здесь не так сбалансировано, как должно быть. Кристофер замер на долю секунды. Потом повернулся к нему с лёгким удивлением. — Ого. Он говорит. Рико скосил на него взгляд, с явным раздражением. — Лучше бы не начал, да? Крис усмехнулся, но не пошутил в ответ. Он просто кивнул, чуть тише, чем обычно: — Нет. Всё нормально. Приятно слышать голос, когда он не в виде кашля с кровью и лепестками. Рико чуть опустил глаза. Он ничего не сказал, но вилкой сдвинул пюре чуть ближе к центру. —«Это было не так ужасно.» Кристофер, поедая хлеб с маслом так, как будто это кулинарный шедевр, вдруг снова заговорил: — Кстати, Рико, а как твои цветы выглядят? Я всё ждал, что увижу — но медсестры всегда убирают быстро. Даже не успеваю разглядеть. Секунда паузы. — У всех, кто болеет этой хренью, цветы разные, да? Говорят, они отражают состояние души. Или типа того. Рико медленно повернулся. Взгляд — полный отвращения. Не к Крису. А к самому вопросу. — Угадай сам. — Ну хотя бы название скажи! Мне правда интересно. Крис наклонился чуть ближе, глаза блестели — как у ребёнка, увидевшего что-то запретное. — Не знаю, — сухо бросил Рико и снова вернулся к еде, как будто разговор закончен. Но Крис, конечно, не сдался: — Рикиии… пожалуйста, скажи. Мне тоже интересно! "Рикии." Голос почти жалобный, и именно он переполнил чашу. Рико резко поставил вилку, словно вот-вот вонзит её в поднос. — Не называй меня так. Крис отпрянул, немного удивлённый, но не обиженный. — Ладно-ладно. Извини. Рико тяжело выдохнул, чуть прикрыл глаза. — И я правда… не знаю. Какой там цветок. Пауза. — Он чёрный. Всё. Этого достаточно. Несколько секунд оба молчали. Крис посмотрел на него чуть внимательнее. Уже без дурацкой улыбки. — Это как… совсем чёрный? Рико кивнул. — Без прожилок. Без краёв. Как сгоревший. Крис не пошутил. Не рассмеялся. Он просто тихо сказал: — Звучит… одиноко. Рико не ответил. Но, впервые за долгое время, не отвернулся. — Ну, — начал Крис, откинувшись на спинку стула, — чёрные лепестки… это ведь что-то редкое. Может, роза? Звучит банально, правда? Он прищурился, как будто реально перебирал список в голове. — Роза слишком драматична. Хотя тебе бы пошло. Ты такой — вечно страдающий на чёрном фоне. «Рико Морияма и его трагичный букет». Может, тюльпан? Нет, они же светлее. И глупее. Рико молча доедал. Спокойно. Механично. Как будто всё происходящее вокруг было просто звуками. Крис продолжал: — Орхидея? Нет, орхидея слишком изящная. А ты… ты скорее острый, как кактус. Может, хризантема? Но у неё много лепестков, а ты не из тех, кто рассыпается показательно. Он взглянул на Рико, прищурился. — Хотя, может, у тебя вообще не цветок, а какой-то редкий сорняк. Типа такой, который растёт в одиночестве на обочине. Противный, живучий, как ты. Рико покосился на него. — Ты сравнил меня с сорняком? — Ага. Но с уважаемым сорняком, — весело добавил Крис и подмигнул. — Тот, который можно выжечь — а он всё равно прорастёт. Символично, не? Рико опустил взгляд на пустую тарелку. Не усмехнулся. Не возмутился. Но не ушёл. — Ты слишком много говоришь, — спокойно заметил он, поднимая поднос. — Я знаю. Но кто-то должен, пока ты восстанавливаешь эмоциональную речь. Пауза. — И ты ведь слушаешь. Иначе бы ушёл. Или дал в глаз. Рико не ответил. Но угол его губ чуть дёрнулся. Не в улыбке. Просто… почти. Крис ухмыльнулся сам себе. Попал в цель. А потом внезапно сменил тему: — Кстати… а что у тебя с тем тренером? Он вообще в курсе, что ты здесь? В этот раз Рико замер. Поднос в руке чуть дрогнул. И вся лёгкость — будто стерлась из воздуха. — Он мой дядя, — коротко и почти безразлично сказал Рико. Кристофер кивнул, будто действительно что-то для себя понял. — Ааа… ясно. Рико слегка приподнял бровь, глядя на него. — Что "ясно"? — голос всё ещё спокойный, но с холодным оттенком. Крис почесал затылок, чуть виновато усмехнулся: — Да просто… вы чем-то похожи. Типа оба такие… азиаты. Или, ну… не знаю, лицо у вас какое-то... общее. Наверное, у вас у всех… Он не закончил фразу. Рико резко посмотрел на него. Очень резко. Выражение лица мгновенно сменилось на раздражённое. Как будто Крис сказал что-то куда более обидное, чем хотел. Кристофер, уловив это, замер. — Эй, я не это имел в виду. Он поднял руки, будто сдаётся. — Просто… ну, вы оба жёсткие. И у тебя лицо такое — будто всегда дерёшься. А у него — будто всегда выигрывает. Вот. Всё, что я хотел сказать. Рико всё ещё смотрел на него с прищуром. Потом тяжело выдохнул. И коротко бросил: — Следи за языком. — Есть, капитан, — с кривой усмешкой ответил Крис, уже снова без попыток оправдаться. Он не выглядел обиженным. Скорее — удивлённым, что Рико вообще реагирует. Рико встал, взял поднос. На секунду задержался. Потом, почти не глядя, добавил: — И не называй меня "азиатом". У меня есть имя. Крис слегка кивнул, уже тише: — Ладно. Учту. Рико. И, что удивительно, сказал это без издёвки.

***

В палате было скучно. Слишком тихо. Даже шум из коридора казался далёким и размытым. Рико не знал, что делать — впервые за долгое время не было расписания, не было задач, только тишина, и чужая постель. Крис куда-то вышел. И вот теперь вернулся, сияя как будто принёс что-то великое. На руке — шахматная доска с фигурами. Деревянная, старая, с тёртыми клетками. — Ты знаешь, как играть? — спросил он сразу, едва переступив порог. Рико не сразу ответил. Посмотрел на доску, потом на Криса. — Откуда они? — подозрительно. — А, это? Я попросил у деда из соседней палаты. У него скучное лицо и куча свободного времени. Он рад был дать хоть кому-то. Сказал: «Наконец-то кто-то у меня что-то попросил, а не заставил есть желе». Крис усмехнулся. Рико молча смотрел, как тот ставит доску на стол между кроватями. — Так что, ты умеешь? — повторил Крис, усаживаясь и раскладывая фигуры. Рико покачал головой. Нет. Он не играл. Не потому что не хотел — просто никогда не было с кем. Да и экси занимал всё время. Остальное — доказывание. Игры казались глупым отвлечением. Пустым. — Ну, я научу, — легко сказал Крис. — Это несложно. Почти как стратегия. Только ты не можешь сломать сопернику кость, чтобы победить. Он подмигнул. — Хотя я подозреваю, что ты бы и в шахматах нашёл способ сделать это. Рико ничего не сказал. Но подошёл. Сел напротив. И не встал. Кристофер раскладывал фигуры аккуратно, с каким-то особым уважением. Белые — Рико. Чёрные — себе. Он говорил спокойно, не спеша: — Это — ладья. Прямая, как линейка. Вперёд, назад, вбок. Никогда по диагонали. Рико кивнул. — Слон — наоборот. Только по диагонали. Представь, как он режет углы. Рико запоминал. — Конь — ходит буквой «Г». Очень раздражает, если не знать, где он может вылезти. Рико уже знал фигуры. Половину точно. Он видел, слышал… но никогда не трогал сам. Теперь держал в руках ладью. Тяжёлую. Гладкую. Почти приятно тяжёлую. — Пешки ходят вперёд, бьют по диагонали. И все умирают ради других. Классика. Крис усмехнулся. Рико почти незаметно кивнул. — Королева — она же ферзь — может почти всё. Самая опасная. Пауза. — Не обижайся, но думаю, ты бы хотел быть ферзём. Убийственная, сильная, без ограничений. Рико не ответил. Но не выглядел обиженным. — Король — это головная боль. Ему ничего нельзя, и все вокруг умирают, чтобы он остался жив. Крис вздохнул. — Парадокс, да? Он смотрел на доску. Рико — на фигуры. — Ладно. Давай пробную. Я подсказываю тебе, чем можно ходить. Не бейся за победу. Просто двигайся. Рико молча передвинул пешку. Крис кивнул, передвинул свою. — Хорошо. А теперь можешь выбрать между ладьёй и конём. Конь может вот сюда. Рико выбрал ладью. Крис посмотрел с интересом. — Ага. Любишь прямолинейность? — Нет, — сухо ответил Рико, — просто запомнил её первой. Игра пошла. Крис подсказывал спокойно. Рико двигал точно. Иногда резко. Иногда с паузой. И, впервые за всё время в палате… время шло быстро.

***

Он проигрывал. Раз за разом. Каждый ход — ошибка. Каждое поражение — будто нож в живот. Даже когда Крис подсказывал — он всё равно умудрялся загнать себя в угол. Рико сжимал челюсти. Пальцы уже ныли от напряжения. Но он снова и снова двигал фигуры. Как будто каждый ход — это последнее, что он может доказать. А напротив сидел Крис. С этой своей ухмылкой, беззлобной, почти ленивой. Словно всё это просто игра. Потому что это и была просто игра. И вот — очередной мат. Крис спокойно откинулся назад, сложив руки за головой: — Ну, это было лучше. Ты почти меня поймал. Почти. Слово "почти" взорвало внутри всё. Рико резко схватил "слона" — деревянную фигуру, тяжёлую, отполированную — и метнул в лицо Криса. Фигура ударила тому в лоб и отскочила на пол. Крис замер. На мгновение — тишина. Рико тяжело дышал, кулаки сжаты, зубы стиснуты. Он ждал крика. Удара. Ненависти. Но вместо этого… Крис заорал от смеха. — Твою ж мать, ты в меня кинул слоном! — сказал он, почти задыхаясь от смеха, держась за лоб. — Кто вообще кидает слонов?! Рико уставился на него. Ошарашен. — Ты... смеёшься? — Конечно, — выдохнул Крис, — потому что ты впервые вёл себя как человек, а не как поломанная машина. Он взял ближайшую фигуру — ферзя — и запустил в ответ. Промахнулся. Рико инстинктивно пригнулся. Глянул на пол. — Ты издеваешься. — Да, — с ухмылкой подтвердил Крис. — Иду до конца. Он схватил ладью и кинул её на кровать Рико. Рико не выдержал. Он схватил подушку. — Не смей. — Голос был угрожающе тихим. Крис широко улыбнулся: — Слишком поздно, генерал. Слон уже пал. И в следующий момент — подушка влетела прямо ему в лицо. Крис рухнул назад, хохоча так, что захрипел, вытирая слёзы. — Боже… ты… ты серьёзно… — Замолчи, — пробормотал Рико, но угол его губ уже предательски дёрнулся. Это был не смех. Но это уже не была злость. Смех был громкий, живой, почти детский. Крис всё ещё вытирал глаза, а Рико откидывался назад, впервые не чувствуя тяжести в плечах. Но потом — Кашель. Сначала один, резкий. Потом — второй. И уже не остановить. Рико согнулся пополам. Блядь. Конечно. Нужно всё испортить. Как всегда. Он зажал рот рукой, но уже чувствовал — что-то мягкое, влажное, металлическое на вкус. Гребаные лепестки. Крис замолчал. Подошёл быстро, уже без смеха. — Эй, эй, спокойно… Он встал сбоку, начал хлопать Рико по спине. Плохо. Слишком хреново. Рико сполз с кровати на пол, сжав грудь, выкашливая чёрные лепестки прямо на белую плитку. Они падали, тёмные, мятые, липкие. Как будто рот был мусоркой. Он смотрел на них — с ненавистью, даже не к себе, а к этим чёртовым уродливым лепесткам, которые всегда лезут тогда, когда он хоть на секунду почувствует себя живым. Крис всё ещё хлопал его по спине, беспомощно, сбивчиво, бормоча: — Дыши. Дыши, чувак, пожалуйста. Я фигово помогаю, да? Но… блин, просто дыши. Рико закашлялся ещё сильнее. Глаза слезились. Руки дрожали. Он упирался в пол. Он выдохнул только через минуту. Тело трясло, губы дрожали. Крис тихо сел рядом. Не говорил ни слова. Он просто остался. А Рико, тяжело дыша, опустил голову и выдохнул: — Какого хрена я вообще надеялся. Голос срывался. Почти шёпотом. Почти сломано. Кристофер осторожно подхватил Рико под руку. — Давай. Он помог встать — медленно, без спешки. Тело Рико дрожало, как будто каждая клетка пыталась оторваться и убежать от него самого. Он усадил его на кровать, и, не отходя, опустился на пол — там, где лежали лепестки. Один из них — гладкий, почти глянцевый, странно цельный — он поднял двумя пальцами. Рассматривал. Почти как хрупкое стекло. — Ну наконец-то, — с улыбкой сказал он. — Увидел их. Твои лепестки. В голосе не было ужаса. Только удивление. Рико посмотрел на него, в глазах — отвращение. Не к Крису. К себе. К этому… уродству, лезущему изнутри. К чёртовой «болезни» — которую он не выбирал. Крис, будто чувствуя, что тишина начинает давить, поднял брови: — Это… чёрная орхидея, кажется. Он поднял лепесток к свету. — Не сто процентов, конечно, я не ботаник. Но форма, текстура, оттенок… похоже. Рико тихо фыркнул, но не стал перебивать. Крис сел обратно на кровать, рядом, не касаясь. — Знаешь, она редкая. Типа, почти не растёт в природе. Иногда вообще считают мифической. Её сложно культивировать, она требует кучу условий, и часто умирает, если хоть немного нарушить режим. Пауза. — Зато, если всё сделано правильно — она цветёт дольше других. И не увядает, как остальные. Он покосился на Рико. — У неё ещё значение странное. Её называют «цветком одиночества», но ещё — одержимости, силы в тишине, и... боли за красотой. Он пожал плечами. — Это красиво. Даже если пугает. Рико молчал. А потом вдруг выдохнул: — Это уродливо. — Нет. Просто... твоё. Они сидели рядом. На полу — лепестки, как разбитые тени. А над ними — больничный свет, всё такой же равнодушный. Но рядом с Рико был человек. Не врач. Не тренер. Не враг. Крис просто был. — Надо позвать кого-то, чтобы убрали этот мусор, — резко сказал Рико, глядя на чёрные лепестки у своих ног, как будто они были живыми и насмехались. Голос у него был ровный, но срывающийся в раздражение. Кристофер оглянулся, потом вдруг мотнул головой: — Нет-нет. Давай я соберу их. М? Он уже потянулся за салфетками. Рико скривился. — Это отвратительно. Глаза сузились, как будто он сейчас правда начнёт кричать. — Ты серьёзно? Это мусор. Я их выплюнул. Зачем? Крис посмотрел на него — удивительно спокойно. — Не знаю. Просто хочется. Он пожал плечами. — Может, потому что ты их ненавидишь — а кто-то должен отнестись к ним нормально? Рико отвёл взгляд, сжав губы. — Только не вздумай хранить это. Если ты и правда… Он резко выдохнул. — Хочешь — храни. Но подальше от меня. Пауза. — И мой руки. Несколько раз. Перед тем как вообще дотронешься до чего-то в этой палате. Крис усмехнулся. Не обиделся. Не защитился. Просто кивнул, подбирая лепестки салфеткой, аккуратно, будто это были осколки стекла. — Обещаю. Стерильность — моё второе имя. Он сделал театральный поклон, всё ещё на корточках. — Твоё первое имя, — буркнул Рико, — «назойливый идиот». — Очень возможно, — ответил Крис, не оборачиваясь. А потом добавил, тише: — Но идиоты тоже бывают полезными. Особенно рядом с теми, кто совсем один. Рико ничего не ответил. И не выгнал. Кристофер молча собрал лепестки в салфетку, тщательно, не торопясь. Потом повернулся к шахматной доске — фигуры всё ещё были разбросаны после их бурной «битвы». — Ладно, — с лёгкой улыбкой сказал он, — в следующий раз доиграем. Только ты не кидайся больше слонами, хорошо? Он собрал фигуры, сложил их в коробку. Всё аккуратно, ни единого слова упрёка, будто это был обычный вечер, а не момент, когда Рико едва не захлебнулся. Рико молчал. Наблюдал. Он всё ещё сидел, слегка наклонившись, с каплей пота на виске и пульсирующей тяжестью в груди. Крис встал, подошёл к окну и заглянул за штору. — Эй. Погода вроде нормальная. Он обернулся. — Хочешь пройтись? Нас всё равно скоро будут загонять обратно на процедуры. Он вздохнул. — Лучше хоть чуть-чуть подышать до того, как нас опять засунут в этот стерильный микромир. Рико прищурился. — На улицу? — Ага. Ну, не прямо в лес, конечно. Тут есть внутренний двор. Камни, лавки, полумёртвые кусты. Рай для больных. Крис улыбнулся чуть шире. — Пошли? Или у тебя по расписанию самобичевание? Рико вздохнул. Поднялся. Медленно, с усилием. Но он встал. — Ладно, — бросил он. — Только не трогай меня. — Как скажешь, король, — отозвался Крис, взяв шахматы под мышку. И они вышли из палаты. Один с прямой спиной. Другой — немного шатаясь, но с поднятой головой.

***

На улице было тихо. Не давяще, не тягостно — просто… тихо, как будто больница затаила дыхание вместе с пациентами. Рико устроился на лавке под деревом, в тени. Он почти не бывал на улице. Раньше — не позволяли. Теперь… теперь им, кажется, уже плевать. Он присел, выдохнул. Грудь всё ещё тянуло, будто внутри жили камни. Но здесь — воздух был живой. Немного влажный, немного пыльный, но настоящий. И никто не кричал. И никто не трогал. Кристофер, как обычно, говорил. — …и вот этот парень, Вальтер — ну, знаешь, седой, с пузом, но ржёт, как школьник, — рассказывал, как сбежал из палаты ночью, чтобы съесть запрещённый йогурт из автомата. Серьёзно, у нас тут целый квест: йогурт в обход медсестёр. Рико не ответил. Он смотрел на листья над собой. Они медленно колыхались от ветра. Он думал о том, как давно просто сидел. Без нужды доказывать, выигрывать, терпеть. Крис сел рядом. Не вплотную. Держал расстояние. Это было приятно. — Ещё есть женщина, которая называет себя графиней и спорит с телевизором. Мы с ней ведём шахматную войну: я — королевство больничной палаты, она — великое графство палаты у окна. Пока ничья. Он усмехнулся. Повернулся к Рико: — Ты, наверное, думаешь, что я несу чушь. Пауза. — И ты прав. Рико слегка повёл плечом. Это был почти… намёк на смех. Почти. Кристофер откинулся назад. Задрал голову к небу. — Но чушь иногда помогает дышать. Особенно, когда внутри — всё наоборот. Рико смотрел вперёд. Не на Криса. На сад. На солнечное пятно на дорожке. На воробья, клюющего хлебный кусочек. — Я никогда не умел просто сидеть, — сказал он глухо. — Без цели. Крис молчал. Не комментировал. Просто тихо кивнул. И сказал: — Тогда считай, что цель сейчас — ничего. Цель — просто посидеть рядом. И они сидели.

***

Кристофер, как всегда, был чересчур активен. Он каким-то чудом упросил медсестёр, пациентов и даже уборщицу, чтобы достать пару настольных игр. Один раз — «Монополию». Второй — «Карты против человечности». Третий — какую-то дурацкую игру про угадывание слов, где надо изображать енота. Рико каждый раз садился как на расстрел. И каждый раз — проигрывал. Он был хорош в стратегии, в выверенных схемах, в победе. Но тут всё шло не по правилам. Кости выпадают не так, карты тянут не те, и в какой-то момент его терпение каждый раз лопается. — Эта игра дебильная, — рыкнул он, когда проиграл третий раунд подряд. Он бросил фишку на стол и отвернулся. Кристофер сидел напротив, опёршись щекой на руку, и нагло улыбался. — Ты говоришь это каждый раз. Может, проблема не в игре? Рико бросил в него карточку. Крис даже не отшатнулся. Только рассмеялся. — Ты великолепен, когда злишься. Как будто сейчас превратишься в дракона и спалишь медсестёр за то, что дали мне выиграть. — Заткнись. — Никогда. Он протянул новую колоду: — Реванш? Рико стиснул зубы. Он ненавидел проигрывать. Особенно перед этим придурком. Особенно когда тот вечно спокоен, не вспыхивает, не злится, только улыбается, будто ему по кайфу наблюдать за его гневом. — Ты специально делаешь так, чтобы я злился. — Конечно. Но ты же всё равно играешь, да? И Рико... опять сел играть.

***

Кристофера увели на химиотерапию рано утром. Он не жаловался, просто поднялся с кровати, натянул дурацкую серую толстовку, сделал «победный» жест Рико — и вышел. Без улыбки. Но с привычной игрой в несерьёзность. Рико остался в палате один. Он сначала даже не понял, почему тишина такая плотная. Без этого фона — болтовни, карточек, шуточек, — комната вдруг стала больше. Холоднее. Три часа тянулись, как вечность. Когда Кристофера вернули, его будто кто-то выжал насухо и отшвырнул обратно. Он не шёл — его провели. Медсестра держала его под руку, а второй рукой придерживала капельницу. Он был бледный, губы сухие, под глазами синевато-жёлтые тени. Рико сразу встал с кровати. Подошёл. Остановился, скрестив руки. — Фигово выглядишь, — бросил он. Крис медленно сел на кровать. Улыбнулся — вяло, но всё же. — Я и чувствую себя хреново. Он облокотился на стену. — И вообще, ты на себя сначала посмотри, а потом других оценивай, чёрт ты из палаты экзистенциального кризиса. Он моргнул. — У тебя под глазами такие круги, что можно в дарст играть. Рико хмыкнул. — Рад, что ты всё ещё можешь нести чушь, значит, не сдох. — Пока. Крис откинулся и закрыл глаза. — Эта дрянь… знаешь, химиотерапия — это как отношения с токсичной бывшей. Сначала вроде помогает, потом рвёт изнутри, потом ты снова к ней идёшь, потому что «а вдруг». Он повернул голову. — Нас, кстати, обоих можно было бы отдать на исследование. Один харкает лепестками, другой — кислотой. Вместе мы биохим. Рико скривился. — Это даже не смешно. Крис криво улыбнулся. — Всё становится смешным, если у тебя достаточно больничных часов в запасе. Они замолчали. На секунду — без слов, без шуток, без попыток спрятать страх. А потом Кристофер сказал: — Я знаю, что это всё дерьмо. И твоё, и моё. Он приоткрыл глаза. — Но спасибо, что ты вообще здесь. Даже если ворчишь и кидаешься фигурами. Рико отвернулся. Плечи его чуть дёрнулись. Он не знал, что ответить. Но почему-то хотел остаться в палате, просто сидеть, пока Крис спит. И никуда не идти.

***

Плохо было обоим. Но теперь — стало хуже. Рико почти задыхался по ночам. Кашель шёл из самого дна лёгких, как будто его тело пыталось вырвать из себя что-то чужое. Иногда он держался за грудь, вытирая губы, не глядя на свои пальцы. Он знал, что там — кровь и лепестки. Кристофера тошнило всё чаще. Особенно после еды. Он шёл из столовой с шуткой на губах, но едва добирался до палаты — как сразу к раковине. Химия била по слизистой, по желудку, по всему. После — он надолго садился на пол, спиной к стене, бледный, тихий, дрожащий, но всё равно улыбался. — Ты жрал этот суп, как будто он из ресторана, — пробурчал Рико однажды. — Надо же было создать иллюзию нормальности, — ответил Крис, вытирая рот. — Суп был говно. Но у меня хорошие актёрские навыки. И, несмотря на всё, они не прекращали играть. Даже если партия длилась полчаса и заканчивалась тем, что один из них резко вставал и шёл блевать или задыхаться.

***

Самое отвратительное воспоминание — бутон. Это случилось ночью. Кашель был сильный, резкий, почти рвущий. Рико почти упал на пол. Он чувствовал: внутри что-то не то. Не просто лепестки. Что-то больше. Когда он, согнувшись, сплюнул в салфетку, на его ладони расправился целый бутон. Он не вскрикнул. Но замер. Смотрел на него с ужасом, как будто это было что-то живое. Что-то чужое. Кристофер проснулся от звука и подошёл, с растрепанными волосами и в своей чёртовой футболке с котами. Он взглянул в руку Рико — и его глаза расширились от удивления. — Чёрт. Он присел. — Это… это реально бутон? Он осторожно, почти благоговейно, посмотрел на цветок. — Он красивый. Необычный. Почти… идеальный. — Это отвратительно, — прошипел Рико, отодвигая руку. — Я выплюнул это. Ты понимаешь? Это... как если бы я харкнул слизью, а ты решил повесить её на стену. Крис фыркнул. — Не знаю. Я бы не стал вешать слизь. Но вот это — другое. Он аккуратно забрал бутон и сказал: — Я высушу его. Он останется таким, как есть.

***

С тех пор Рико не может читать одну книгу. Потому что именно в ней Крис спрятал этот высушенный, жуткий, чёртов цветок. Бутон аккуратно сплющен, как гербарий, лежит между страниц — и Рико каждый раз отворачивается, едва дотронувшись. Для него это не символ. Не красота. Это — плевок. Боль. Унижение тела. Это то, что лезет из него, когда он больше не может держаться. И Крису это нравится. Он — псих. Но Рико не убирает цветок. Почему-то.

***

У Кристофера — рак желудка. Его болезнь не шумная, не яркая, но она точит изнутри, как ржавчина по каплям. Сначала просто тошнило после еды. Потом — перестал есть вовсе. Он стал худым. Рико видел это — с каждым днём. Запястья — тонкие, как ветки. Плечи — торчат из-под футболки. Под глазами — тени. И даже голос теперь не такой. Тише. Медленнее. С натугой. Кристофер всё ещё пытался шутить. Иногда. Но теперь чаще лежал. Не спал — просто лежал. И смотрел в потолок. Он не мог есть даже обычную кашу. Боль приходила почти сразу. Иногда — стоны по ночам, глухие, в подушку. Иногда — рвота после одной ложки супа. А потом — капельницы, слабость, усталость в глазах. — Ты выглядишь, как дохлый кот, — однажды сказал Рико. Голос был ровный, но тихий. — Спасибо, я всегда мечтал быть котом, — слабо усмехнулся Крис. Он облокотился на подушку. — Надеюсь, после смерти меня хотя бы похоронят с уважением. Или посадят дерево из моего праха. Только не жасмин — это будет слишком банально. Рико не ответил. Он молча смотрел, как Кристофер снова отодвигает поднос с едой. Даже хлеб не тронул. Теперь все дни Кристофера выглядели одинаково: сон, капельница, иногда — игра, если силы позволяют, и очень короткие прогулки, где он почти всё время сидит. Иногда он брал с собой книгу — ту самую, с цветком. Рико больше не прикасался к ней. И всё равно, чёрт подери, он садился рядом. Каждый день. Смотрел, как тот читает, молчит, дышит с трудом. И ненавидел это. Ненавидел, что не может ни помочь, ни прогнать.

***

Ночь была душной, воздух в палате — как затхлая ткань, застревающая в горле. У Рико снова был приступ: кашель душил его, лёгкие будто тёрлись изнутри шипами, и на полу остался чёрный лепесток, потом второй. Кристофер встал молча — уже привычно — и, как всегда, аккуратно поднял их салфеткой. — Сколько раз говорить, не трогай эту херню, — прохрипел Рико, тяжело дыша. Он опёрся на край кровати. Грудь жгло, как будто воздух больше не для него. Кристофер уселся на свою кровать, на коленях лежала салфетка с лепестками. Он хотел пошутить, но раньше, чем открыл рот, Рико выдал: — Когда-нибудь эти цветы, которые я выплёвываю, будут тебе букетом на могилу. Крис моргнул. Завис. А потом внезапно рассмеялся, уткнувшись лицом в подушку. — Вот это да… Морияма и мёртвая романтика! — пропел он, усмехаясь. Он выпрямился, глядя на Рико с лукавым прищуром. — Так трогательно. Оба умираем рядом и оставляем в гробу частички друг друга. Ты мне — цветы из лёгких, а я тебе... Он задумался, глядя в потолок. — …свои книги. Даже комиксы. Особенно про ведьму, которая хотела жить вечно, но умерла в первой главе. — Прекрасно. Я как раз хотел читать посмертно, — хрипло бросил Рико, подперев лоб рукой. — Ну а что? Ты с этими лепестками вообще почти готов к похоронной эстетике. Крис подмигнул. — Цветочный мальчик на кладбище с драмой в глазах. Местная медсестра тебя даже рисует в блокноте, я уверен. Они замолчали. Оба были бледные, обессиленные. Играть в настолки не было смысла. Силы не хватало даже поднять фишку, не то что злиться. Кристофер выдохнул и, впервые за долгое время, заговорил без шутки: — До этого всего… Я хотел учиться на архитектора. Он опёр подбородок на ладонь. — Строить что-то, что будет стоять долго. Дольше меня. Он усмехнулся. — Стандартный пафос, знаешь. Куча эскизов, планшет, конкурсы. Я даже один выиграл, помнишь ту башню из «переплетённых деревьев»? Рико кивнул. Молча. — А ты? — Кристофер посмотрел на него. — Не «побеждать», не «быть лучшим». Что ты хотел? До всей этой дряни. Рико опустил глаза. Долго молчал. Потом тихо сказал: — Хотел… чтобы отец знал, что у него два сына. Он отвернулся. — А не один. Кристофер не ответил. Он протянул руку — не коснулся, просто положил её рядом. И этого было достаточно. — Я хотел признание, — тихо начал Рико, опираясь затылком на стену. Он говорил не глядя на Криса, просто в пустоту. — Не от всех. Он фыркнул. — От семьи. Особенно от дяди. Он провёл пальцем по шву на покрывале. — Изначально… я, наверное, хотел, чтобы меня признал брат. Или отец. Он на секунду сжал губы. — Но я их не видел. Ни разу. И думаю, они про меня забыли. Плечи Рико чуть дёрнулись. — А вот дядя — он… он единственный, кто не выкинул меня. С рождения он меня воспитывал. Экси, карьера, статус капитана, слава. Всё, что у меня есть — от него. Он замолчал, прежде чем добавить: — Это была сделка. Я стану идеальным. А он… может, однажды, скажет, что я не зря жил. Он повернулся к Крису. — Теперь ты. Кристофер глубоко вздохнул. Он устало улыбнулся. — Знаешь… Он поёрзал, устраиваясь удобнее. — На самом деле, я хотел попробовать поиграть в экси. Рико удивлённо поднял бровь. — Правда, — Крис кивнул. — У нас в школе был старый спортзал и один тренер, который вечно жаловался, что «никто не ценит экси». Я думал пойти. Но всё время откладывал. Типа, «времени много». Он усмехнулся. — А теперь его слишком мало. Рико не улыбнулся. Не фыркнул. Просто смотрел. Молча. — Я думал, начну потом. Может, не в команде, но хоть так. Просто бегать, мяч кидать, форму надеть… Он перевёл взгляд на потолок. — Но, видимо, теперь максимум — играть с тобой в шахматы. — И проигрывать, — буркнул Рико, с привычным оттенком раздражения. — Я не проигрываю. Я позволяю тебе чувствовать себя чемпионом, пока ты медленно умираешь от лепестков. — Прекрати, — скривился Рико. Крис ухмыльнулся. — Что, смерть в шутках уже твоя территория, а я забрать не могу? Они замолчали. Потом Рико, почти шёпотом: — Всё, что я хотел — чтобы кто-то из семьи сказал, что я был нужен. Он сглотнул. — Хоть кто-то. Хоть раз. Кристофер потянулся, положил ладонь рядом. Не прикасаясь. Просто — рядом. — Я скажу. Если не сдохну раньше. И Рико ничего не ответил. Но не отодвинулся.

***

Эта ночь — впервые за долгое время — была тихой. Не было кашля. Не было рвоты. Не было больничных криков за стеной, не было визга капельниц или шороха медсестёр. Рико лежал, уставившись в потолок. На его груди — тяжесть. Но не та, что душит. А та, что… отпускает. Кристофер уже спал, тихо, без обычных переворачиваний и вздохов. Лицо спокойное, почти без цвета, но впервые — без морщинки боли на лбу. Рико слушал его дыхание. Не специально. Просто — слышал. Он думал, что тело обязательно снова предаст. Что лепестки пойдут горлом, как каждую ночь. Но нет. Только один — один чёрный лепесток — медленно скользнул изо рта и упал на ладонь. Молча. Почти неощутимо. Он не стал его выбрасывать. Просто лежал с ним. Смотрел, как потолок теряет очертания. Как ночь дышит вместе с ними. И подумал: Может, эта ночь — подарок? От судьбы. Один шанс пожить, просто так. Без боли. Без отчаяния. Просто — быть. Они оба всё ещё умирали. Но в эту ночь они были живыми. И это — уже было достаточно.

***

Рико проснулся резко, будто от толчка. Что-то было не так. Чьё-то внимание — липкое, настойчивое, почти живое — заставило его открыть глаза. Он медленно повернул голову. На него смотрел Кристофер. Своими уставшими, почти безжизненными, но всё ещё насмешливыми глазами. — Ты сегодня смертельно красиво спал, — сказал он. — Или, скорее, лежал, как эстетическая картина. Он усмехнулся, но голос звучал тихо — почти с придыханием. Рико нахмурился. — Что ты несёшь… Он приподнялся. И только тогда заметил. Кровать. Простыни. Одеяло. Его грудь, подушка, даже часть лица — всё было засыпано чёрными лепестками и бутонами. Будто он не спал, а цвёл всю ночь. Будто эти чёртовы цветы решили сделать из него сад мёртвого жасмина, которого никто не хотел. — Твою мать… — прошептал Рико. Он резко сел, смахивая лепестки. Они с шелестом падали на пол. Отвращение пробежало по лицу. — Я спал в этой... дряни?! Он сжал простынь, как будто хотел вырвать из неё собственную болезнь. Кристофер не переставал смотреть. В его глазах мелькнуло что-то странное — не восторг, не ужас. Почти… печальное восхищение. — Ты выглядел как проклятый герой из сказки, — сказал он, не смеясь. — Только вместо роз — чёрные орхидеи. Тебе бы венок из них на голову и можно в музей. Рико резко посмотрел на него. — Замолчи, прежде чем я натолкаю тебе эти лепестки в рот. — Эй-эй, спокойно, — поднял руки Кристофер, улыбаясь. — Я просто оценил художественный момент. Он встал с постели, подошёл, начал собирать цветы в салфетку — привычным движением, без отвращения. — Если так пойдёт, мне хватит на букет. Настоящий. Без шуток. — Это не цветы, — прошипел Рико, отворачиваясь. — Это гниль, которая вылазит из меня. Это… позор. Хрень. Не вздумай их хранить. Крис аккуратно сложил лепестки, присев на край своей кровати. — Может быть. Он посмотрел на собранное. — Но пока ты жив — они цветут. Рико молчал. Он чувствовал, как снова запершило в горле. Ненавидел это. Ненавидел, что Кристофер смотрел так, будто это не уродство, а чудо. И всё равно, чёрт побери… Он не прогнал его. Не сегодня.

***

Палата была тихой. Слишком тихой. Монотонный гул больничной системы, редкие шаги в коридоре — всё будто отходило на второй план. Потому что в этой палате — всё рушилось. Кристофер не ел. Вообще. Даже воду пил через силу. Он выглядел, как тень самого себя: кожа стала почти прозрачной, под глазами — синие лунки, руки дрожали даже от простого движения. Рико сидел, почти не двигаясь. Цветы снова душили. Каждый вдох — как глоток осколков. На полу уже лежали лепестки. Ещё до утра. Их не успевали убирать. Крис вдруг заговорил — голос был еле слышен, но слова будто врезались в пространство: — Рико… Он повернул к нему голову. Губы сухие, взгляд — расфокусирован. — Если… если я умру первым, пообещай… Он чуть улыбнулся. — Сделай мне венок. Из чёрной орхидеи. Эстетично же. Лежать в цветах, которые ты выкашлял из себя. Как будто мы… дополняем друг друга даже в смерти. Рико резко повернулся к нему. Смотрел, как на идиота. Почти зло. Почти… с болью. — Не неси эту херню, — глухо бросил он. Он попытался встать, но тяжесть в груди не дала. Кристофер не сдавался. — Ну, Рико! Просто скажи: "Да, Кристофер". Это не сложно. Признай, что это красиво звучит! Венок… из тебя. На мне. Рико долго молчал. Смотрел на свои дрожащие пальцы. Слушал, как что-то предательски щемит в груди, но не от цветов. И не от болезни. А от того, что этот идиот, возможно, и правда… Умрёт раньше. Крис уже отвернулся, тихо вздохнув. Наверное, решил, что Рико, как всегда, промолчит. Но вдруг: — Да, Кристофер. Комната будто остановилась. Даже гул за стеной стал тише. Крис замер. Медленно повернулся. Смотрел. А потом улыбнулся — не как обычно, не нагло и не театрально, а тихо, слабо, почти по-настоящему. — Ты назвал моё имя, — прошептал он. — Первый раз. Рико отвёл взгляд. — Не привыкай. Кристофер всё ещё улыбался. А Рико впервые за всё это время подумал: Если он умрёт раньше… будет хуже, чем я думал.

***

Палата давно уже стала их всем — домом, улицей, полем битвы, укрытием. Они больше не выходили наружу. Даже короткая прогулка под деревом превращалась для Рико в удушающий подвиг. Его лёгкие будто тонули в собственных лепестках, и врачи запретили любые физические нагрузки. Так что они сидели. Дни сливались. Шахматы. Разговоры. Молчание. Еда — чаще неудачная попытка её съесть. И цветы. Всё те же чёрные лепестки на полу и на подушке. Никто уже не удивлялся. Даже медсестры. В один из вечеров дверь открылась, и Кристофер вошёл с необычно опущенными плечами. В руках — пластиковый пакет, из которого выглядывали ножницы и машинка для бритья. Он молча поставил пакет на стол и подошёл к Рико. В глазах что-то дрогнуло — не страх, а усталое принятие. — Помоги, — коротко сказал он. Рико посмотрел на него вопросительно, но потом заметил, как дрожат его пальцы, и сам догадался. Химиотерапия начала забирать больше, чем силы. Теперь — и волосы. Медленно, без слов, Рико достал машинку. Кристофер сел на табурет, повернувшись к зеркалу. Он попытался улыбнуться, но это вышло криво и неубедительно. — Только не делай из меня картошку, ладно? Рико не ответил. Просто включил машинку. Звук был резкий, неприятный. Первые пряди упали на пол — густые, чёрные с синими концами, как тень ночи. Кристофер глядел в зеркало. Как будто всё происходящее — с кем-то другим. Когда машинка обошла весь затылок, он выдохнул: — Хмф. Теперь я реально херово выгляжу. Как будто умираю. Рико посмотрел на него в отражении. Холодно. Он фыркнул — почти зло, почти как всегда. — Ты всегда так выглядел. Кристофер засмеялся — тихо, устало. — Сволочь. — Молчи, или я брови подровняю. — Только не трогай мои шикарные брови. Они остались у меня одни. Они молчали ещё минуту. Когда Рико закончил, Кристофер провёл рукой по голове. Гладко. Пусто. В глазах блеснуло — не радость, не печаль, а что-то серединное, будто признание факта: Ещё один кусок меня ушёл. Он медленно поднялся, подошёл к своей кровати. Обернулся и бросил: — Спасибо, паршивец. Рико ничего не ответил. Просто посмотрел, как падают последние волосы на пол. И подумал, что он их подметёт сам. Без просьбы.

***

Теперь они почти не вставали с кроватей. Настолки пылились в углу, шахматы так и остались недоигранными. Даже книги — те, что когда-то Крис таскал пачками, теперь лежали в стороне. Не было сил. И остались только разговоры. Кристофер говорил почти без остановки. Про старую учительницу, которая ставила всем «B» просто потому что ненавидела отличников. Про собаку соседа, которая каждую весну рожала щенков на его веранде. Про странную еду в школьной столовой. Про всё. Он рассказывал с улыбкой. С шутками. С воспоминаниями, которые, казалось, вытаскивал из последних уголков памяти, чтобы не дать тишине победить. Рико это раздражало. Его утомляло каждое слово, каждый звук. Голова гудела. В груди — ком. Иногда лепестки приходили без предупреждения. Иногда — не уходили вовсе. И всё же он не говорил «замолчи». Не обрывал. Только слушал. Иногда — отвечал. Монотонно, коротко. Но отвечал. Потому что они оба знали: времени почти не осталось. И Рико, даже если не говорил это вслух, думал: Когда Крис перестанет говорить — значит, всё заканчивается. Он бы скорее плевал лепестками до удушья, чем пережил бы тишину, в которой Кристофера больше нет

***

В тот день было меньше боли. Не потому что стало легче — просто тела словно притупились, устали сопротивляться. А может, потому что оба — примирились. Хоть ненадолго. И впервые за долгое время Рико сам сказал: — Сыграем, но не в настолку. Пиши. Кристофер удивился, но не переспросил. Он понял. И сразу достал два клочка бумаги, ручку и протянул один лист Рико. — Последнее желание, да? Или... финальный раунд? — Без пафоса, — буркнул Рико. Они молчали, пока писали. Рико не дрожал, но писал медленно. Как будто каждое слово — вырванное из него дыхание.

«Если кто-то найдёт это, пусть сделают из оставшихся орхидей — букет.

Передайте его Кристоферу.

И... просто скажите Тэцудзи Морияме "спасибо". Это всё.»

Когда он закончил, Крис уже уставился на него с прищуром, держа в руках свой лист. — Покажи! Давай, я покажу, если ты покажешь! Рико, закатив глаза, молча протянул бумагу. Крис прочитал. Молча. Потом — с усмешкой: — Чёрт. Это слишком... смертельно романтично, Рико. — Молчи, пока я не передумал. — Да ладно, ты даже в смерти эстет, — фыркнул Крис и протянул свой лист.

«На моих похоронах пусть будут чёрные орхидеи.

Разрешаю надеть на меня венок из них.

Все мои книги передайте Рико Морияме. Особенно те, где он не выдержал первую главу.»

Рико хмыкнул. — Ты знал, что я их не читал. — Знал. Зато теперь прочтёшь. Некому будет спорить с тобой, что они «слишком философские». — Идиот. — Возможно. Но теперь ты — мой законный наследник, держись. Они оба молчали. Потом Рико сказал: — Когда мы сдохнем, это будет самая претенциозная больничная история в мире. Крис рассмеялся. — И самые готичные похороны в истории. Они не договорились, кто умрёт первым. Они просто сидели. С бумагами на коленях. И с ощущением, что жизнь на секунду перестала мстить, просто давая им быть.

***

Этой ночью в палате было необычно тихо и прохладно. Не гнетуще — скорее, будто вся боль отступила, оставив им крошечную передышку. Рико сидел на своей кровати, сгорбившись, и впервые осознанно трогал эти цветы. Чёрные орхидеи. Он никогда не хотел их видеть, чувствовать, тем более — плести из них. Но теперь… Теперь он собирал из них венок, как обещал. Потому что потом — может, и не будет сил. Ни на слова. Ни на действия. Ни на дурацкие споры с этим идиотом, который до сих пор болтает. Кристофер, лежа на боку, всё говорил. Голос у него стал тише, хриплее, но слова всё так же лились, как вода из разбитого крана. — …а ещё у меня была идея — поехать в Шотландию, представляешь? Там туманы, замки, экси, наверное, нет вообще. Но классно же. Сидишь себе, умираешь красиво, — он хрипло засмеялся. — Как и сейчас. И вдруг замолчал, заметив, что делает Рико. Он приподнялся, щурясь в темноту: — …Решил меня заранее похоронить? Рико бросил на него усталый взгляд, коротко покачал головой: — Нет. Просто потом у меня не будет сил и двигаться. — Мм… Кристофер медленно потянулся под кровать. Долго шарил там, пока наконец не вытащил старую тканевую сумку. Оттуда — небольшую чёрную шкатулку. Открыл. Внутри — цепочка с подвеской. На подвеске — простое кольцо, поцарапанное, будто оно уже пережило чью-то историю. — Это тебе, — сказал он, улыбнувшись. — На память. Ты мне венок и букет, а я тебе — книги и это. Он протянул украшение. У Рико на мгновение дрогнули пальцы, прежде чем он взял. Молчание повисло тяжело. Потому что оба знали — они не надеются, что это всё потом останется с кем-то живым. Это… прощальные вещи. Которые уйдут в землю вместе с ними. Рико кивнул и без слов отложил венок. Достал лист бумаги, где уже было написано его последнее пожелание, и дописал строчку:

«Похоронить с этой цепочкой. Не снимать.»

Кристофер тихо продолжил говорить. Он не спрашивал, что пишет Рико. Просто говорил. О жизни. О глупостях. О снах. Даже не для того, чтобы кто-то слушал. Просто чтобы пока он здесь — слова были тоже. А Рико продолжал плести венок. Каждое касание к лепесткам вызывало отвращение. Он ненавидел это. Но терпел. Потому что ради этого болтающего идиота — можно было сделать даже это.

***

Утро пришло медленно. Сначала — холодная белая тишина, затем — шорох шагов, глухой голос медсестры, и только потом — приглушённые звуки боли. Кристоферу стало хуже. Резко. Он больше не сидел — лежал. Почти не шевелился. Губы сухие, лицо бледное, а капельница теперь была неотрывной частью его руки. Он смотрел в потолок, будто что-то там могло быть — свет, смысл, небеса. Но всё, что было — это лампа, медленно гудящая. — Рико, — сипло начал он, даже не повернув головы. — Знаешь… странно. Я думал, что когда будет «конец», мне будет страшно. — А не страшно? — Рико ответил сразу, тихо, почти безразлично. — Устал… — вздохнул Крис. — Просто… будто ничего не осталось бояться. Он замолчал на несколько секунд. Потом снова заговорил, не отрывая взгляда от потолка: — Если бы не ты… было бы хуже. Гораздо хуже. Наверное, я бы просто… молчал. — Твоя смерть — всё равно будет слишком громкой, — буркнул Рико, опустив взгляд на свои руки. — А твоя — слишком эстетичной. Оба замолчали. В палате было слышно, как капает лекарство в трубку, и как дышит Рико — тяжело, хрипло. Цветы не вышли сегодня. Пока. Кристофер попытался повернуть голову, но не смог. Только сжал губы. Говорить стало труднее, но он продолжал. — Помнишь, как ты проиграл мне в первый раз в шахматы? — …Ты жульничал. — Нет, ты просто вечно хочешь быть победителем. Даже умирая. — Он улыбнулся. — Но мне это нравится в тебе. Ты не сдаёшься. Даже когда уже всё. Даже когда внутри только… орхидеи и гнев. Рико молча смотрел на стену. Он не хотел, чтобы это был «тот разговор». Не сейчас. Не ещё. Но этот разговор всё равно случался. Медленно. Глухо. Без пафоса. — …Ты всё ещё злишься на свои цветы? — хрипло спросил Крис. — Злюсь. — Тогда злись. Это делает тебя живым. — Я… просто устал. Кристофер медленно кивнул, как будто наконец услышал Рико по-настоящему. Он не улыбался. Просто лежал. Просто был. Рядом — Рико. Молча. Уставший, измученный, тяжело дышащий. Но рядом. И пока они оба дышат — они есть.

***

Ночь была удивительно тёплой, несмотря на всё. Пахло лекарствами, пластиком и слабо — цветами. Не те, что в вазах. А те, что живут внутри, разрывая лёгкие изнутри. Они лежали на одной кровати, тесно, но мирно. Рико — с кислородной трубкой в носу, Кристофер — с капельницей и вечной слабостью на губах, но он всё равно говорил. — …Я не успел попробовать фобо, кстати. Всё время боялся, что не понравится. — Глупо, — хрипло ответил Рико, глядя ему в глаза. — Знаю. А ты? — Я… хотел победить. Хотя бы раз — победить в экси не ради славы, а ради себя. — Ну… прости, но против меня у тебя ноль шансов, — усмехнулся Крис. Его улыбка была усталой, но живой. Он говорил всё тише, но каждое слово звучало громче в душе Рико, чем весь остальной мир. Рико повернул голову к нему. Слушал. Просто слушал голос, который стал за эти недели любимым. Он ненавидел цветы. Боль. Отвращение. Но голос Кристофера был тем, что удерживало его живым. И вдруг — тишина. Кристофер, всё ещё держа его ладонь, сжал её чуть крепче и прошептал: — Спокойной ночи. Или сладких снов. Смотря на предпочтения… Он попытался фыркнуть — даже улыбнулся, как будто в последний раз пытался сделать ночь легче. Потом замолчал. Рико ждал секунду. Потом две. А потом… сердце впало в пустоту. Он всмотрелся в лицо. Бледное. Тихое. С той же самой улыбкой. Без дыхания. Без слов. И впервые за всё это время — он заплакал. Не из-за боли. Не из-за страха. Не от гнева. А потому что Кристофера больше не было. Он встал. Осторожно опустил его руку. Сжал зубы, чтобы не завыть. И нажал кнопку вызова.

***

Похороны прошли на третий день. Слишком быстро. Слишком тихо. Слишком эстетично — противно по вкусу Кристофера и молча по душе Рико. Была прохладная погода, как будто сама весна не решалась вмешиваться. Серые облака, мёртвая трава, лёгкий ветер, играющий с венком на гробу. Венком, который Рико сделал собственноручно, кусая губы, когда касался лепестков. На голове Кристофера теперь лежали чёрные орхидеи, как он просил. Он выглядел… спокойно. Слишком спокойно. Будто просто устал говорить и лёг вздремнуть. Рядом — немного знакомых. Пара медсестёр. Одногруппник, какой-то знакомый парень с кафедры. Родителей не было. Ни следа. И Рико знал — неважно. Потому что Кристофер сам выбрал, кто останется с ним до конца. И этот «кто» — был он. Рико сидел в инвалидной коляске рядом с медсестрой. Дышал тяжело, почти срываясь. Он не любил, когда на него смотрят. Но сейчас — никто не смотрел. Все смотрели на гроб. Когда очередь дошла до него, он медленно встал. Медсестра попыталась было удержать, но он сжал кулак и прошипел: — Дайте. Он подошёл к гробу, шатаясь, будто вся сила покинула его с тем, кто там лежал. Взялся за край. Посмотрел. Кристофер был беззвучен, как всегда в последние дни. И всё же Рико чувствовал его слова в своей голове — о фобо, венках, книгах и «эстетике смерти». Он хотел сказать что-то. Шепнуть. Но вместо этого — только: — До встречи. Всё. Больше не нужно. Он вернулся на коляску. Гроб закрыли. Земля начала падать. Когда осталась только свежая могила, Рико положил букет из тех самых орхидей. Они были уродливы. Отвратительны. Но теперь — это был его цветок. Цветок прощания. И он хотел, чтобы именно это было рядом с тем, кто впервые заставил его чувствовать.

***

Всё, что осталось — это тишина. Больничная палата, когда-то наполненная смехом, раздражёнными вздохами, кашлем, фигурами из шахмат — теперь напоминала могилу на двоих, но один из них ещё дышал. Кровать Кристофера аккуратно застелена, как будто его просто ненадолго увели. Но Рико знал. Он знал. Никто не вернётся в эту палату. Никто больше не назовёт его «Рикиии» с раздражающей, но тёплой усмешкой. Он сидел, не отвечая врачам, не глядя на медсестёр. Не ел. Не пил. Не говорил. Лишь читал — одну за другой книги, оставленные Кристофером. И тогда, между страниц, из одной книги выпал бутон. Тот самый. Первый. Сухой, хрупкий, чёрный, всё ещё странно красивый. Кристофер хранил его — Рико не знал. И не заметил. А теперь этот цветок — вернулся к нему. Он долго смотрел. Не с отвращением. С тишиной. С чем-то, что нельзя назвать словами. Он знал, что этот бутон — его прощание. Его последний «подарок». И он решил: эти книги, все до одной, будут в мини-шкафчике у его надгробия и Кристофера, как часть их двух. И бутон — тоже туда. Но пока — он останется с ним. Пока он сам не уйдёт. Он сидел в кресле, лицом к пустой кровати. Пустой. Но, чёрт возьми, всё ещё живой в памяти. Он закрыл глаза. Ночь снова стала прохладной, как та… И снова казалось, что кто-то сидит рядом. Он не молился. Не мечтал. Он просто ждал. Это даже не покой — а затишье перед тем, как всё замрёт навсегда. В комнате темно. Только аппарат рядом с кроватью Рико тихо шепчет что-то одышливое, как будто и он устал. Бутон — рядом, на подушке. Тот самый. Чёрный. Немного мнутся лепестки, когда Рико поворачивает голову. Он не плачет. Не сжимает кулаки. Просто лежит. И всё тело клонит ко сну — такому глубокому, что можно не просыпаться. И почему-то это… спокойно. Даже правильно. Он вспоминает голос Кристофера, его смех, его фразы о том, как «смерть — это эстетика, если украсить её правильно». И почти слышит: — Спи, Рико. Сегодня ты красиво спишь. Он улыбается слабо. Не для кого. Просто себе. А потом — закрывает глаза. И дышит всё тише.

***

Рико Морияма умер в 3:04 ночи. Тихо. Почти красиво. Без криков, без суеты, без прощальных речей — так, как и жил в последние недели: в полумолчании, с чёрной орхидеей на подушке и чужим кольцом у сердца. Похороны были большими. Для публики — почти театральными. «Вороны» пришли чётко, в чёрном, в идеально отглаженной форме. Ни один из них не выказал слезы. Только сухие взгляды и ровные ряды. Они стояли, будто всё ещё на тренировке. Для них это был обязательный визит. Рико был их капитаном, но не другом. Даже «Лисы» появились. В том числе — Кевин. Он стоял чуть в стороне, расфокусированным взглядом глядя на бледное, странно спокойное лицо Рико в открытом гробу. — Первый раз ты выглядишь по-настоящему спокойно, — подумал он. И от этой мысли стало грустно. Жан Моро пришёл с «Троянцами». Официально — брат, не по крови, а по политике. СМИ ждали, камеры щёлкали. И никто, кажется, по-настоящему не скучал. Все пришли, потому что так надо. Чтобы в отчётах, в статьях, в головах фанатов всё выглядело правильно. Только Тэцудзи, стоя чуть в стороне, хмуро молчал. Он не хотел этого. Не умел хоронить тех, кого воспитывал кулаками. Но он выполнил последнее желание. Шкаф с книгами Кристофера был поставлен рядом с надгробием. Цепочка — на шее Рико, так, как он просил. И букет чёрных орхидей — свежих, собранных по особому заказу, — лег прямо на грудь. На плите вырезали только имя, даты и короткую фразу. Фразу, которую никто не понял, кроме одного человека, которого уже не было:

«До встречи.

Венок уже готов.»