Втайне

Об этих двоих ходит довольно много слухов, особенно среди декабристов. Той же участи подвержены Муравьёв с Бестужевым, но о них все же судачат поменьше — всем итак понятно, что они пара. А вот с Рылеевым и Трубецким не все так однозначно. Встречаются они только на собраниях Северного общества, либо делают это так, что никто их не замечает. Внимания особого тоже друг другу не оказывают, даже, можно сказать, не общаются вовсе, исключением являются дела Союза Спасения. Иногда между ними проскальзывает даже агрессия. Рылеева раздражает, как Трубецкой к нему близко подходит, даже неприлично близко. Сергею не нравится, что Кондратий будто не признает даже наедине, даже сам себе их симпатию и постоянно отталкивает его. — Князь, прошу отойдите. Вы постоянно ходите в полушаге от меня, а потом вот так бесстыдно меня зажимаете. Что же Вам неймётся? — говорил, пытаясь выбраться из угла, куда его загнал Трубецкой, Рылеев. — А я попрошу тебя, Кондратий, чтобы ты расслабился и наконец признал наши чувства, — мужчина проводит еле ощутимо по бедру, затем более настойчиво по талии и рёбрам до лопатки. Литератор вздыхает, понимая, что, если не признает свою симпатию, то его не отпустят. — Да, Сереж, я люблю тебя, — тихо говорит Рылеев, отталкивая князя. — И я тебя, — ненадолго отойдя, он обнимает Кондратия, снова зажимая его в угол. И поэт сдается, расслабляется в этих руках, кладет свои ладони на на сильную спину. Трубецкой победно улыбается, пряча лицо в больших кольцах кудрявых волос. — Об этом никто не узнает, — уверенно и жёстко произносит Сергей. Тайну они хранят, как зеницу ока. При всех они стали даже ненавидеть друг друга, хотя наедине все было по-другому. Непонятно на чем строится эта привязанность, но она все же была. В один вечер после собрания они остаются одни. — А где же Наталья Михайловна? — спрашивает Трубецкой, забирая бокал с шампанским у Кондратия. — Она с Настасьей уехали к ее матери, так что дом наш, — с нотками хитрости в голосе отвечает литератор и садится в кресло рядом с любовником. — Как ты думаешь, наши жены нам изменяют? — бокалы звенят от лёгкого удара друг об друга. — Твоя точно нет, а вот в своей я неуверен… — со спокойным лицом князь отпивает алкоголь. — Почему ты так считаешь? — Наташа у тебя слишком преданная. Моя же проявляет, как мне кажется, излишнее дружелюбие ко всем нашим гостям, особенно к мужчинам, — поэт задумчивым взглядом проходится по комнате. Повисает небольшая пауза. — Ты никогда не хотел попробовать разделить постель с мужчиной? — вдруг с нахальной улыбкой спрашивает Сергей и проводит пальцами по руке удивлённого Кондратия. Его слишком резко вырвал из мыслей этот неприличный вопрос. Но Рылеев, так же бесстыдно улыбнувшись, наклоняется к Трубецкому и проводит указательным пальцем от его кадыка до подбородка. — Ну с Вами, князь, я бы попробовал, — мужчина отставляет в сторону шампанское и проводит рукой по груди любовника. Мундир был ему к лицу. Хотя подлецу — все к лицу, не так ли? Утро холодное, ещё темное встречает только что проснувшегося поэта. Поясница ноет, как и ноги, голова гудит от недосыпа. Он сразу садится на кровати, аккуратно отодвигает руку голого Трубецкого, который его всю ночь обнимал и свешивает ноги с кровати. В памяти сразу всплывают картинки и ощущения из прошедшей ночи: они быстро раздеваются, лаская друг друга всеми известными способами; Сергей прижимается к нему сзади, дразнит, облизывая шею; сам литератор умаляет не мучить его и наконец дать им обоим насладиться друг другом; лёгкая боль, а затем удовольствие; тихие стоны за спиной и свои громкие; неизмеримое наслаждение под конец; язык князя на собственном члене. Кондратий оборачивается на любовника. Красивый, спокойный. Но поэт испытывает какую-то тревогу, нехорошее предчувствие стало его спутником в последний месяц. Похоже, будущее восстание пройдет не гладко. — Кондраш, — хриплый голос отвлекает от мыслей Рылеева. Заспанный Сергей еле разлепил глаза и сейчас выглядел, как невыспавшийся кот: волосы примятые, на руках розовые замятенки, которые появляются после крепкого сна, на лице довольная улыбка. Он опрокидывает литератора обратно к себе, кладет на свое плечо его голову и укрывает одеялом. Тот начинает немного посмеиваться. — Ну и чего ты хихикаешь? — уже раздражённо спрашивает он. — «Кондраш»… Меня так ещё никто не называл, — весело улыбаясь, отвечает мужчина и прижимается ближе к Трубецкому. Он тоже показывает улыбку, наблюдая эту странную реакцию любовника. — А как же тебя жена называет? — Кондратий, как обычно… — Значит, только я буду называть тебя Кондрашей… Или, может, Коней? — оба прыснули. — Ещё лучше. Они стали часто заниматься плотскими утехами. Близость расслабляла обоих, они чувствовали друг друга лучше. Трубецкой всегда с нетерпением снимал свои штаны, чтобы Рылеев сделал ему приятно с помощью своего влажного рта, поглотил полностью его мясистый член. Поэт прогибался в спине, когда Сергей ласкал его розовые соски, покусывал их, а затем обязательно ласкал языком. Бедра Кондратия очень часто оставались с синяками, спина князя страдала не меньше — множество красных полосок поднимались от области под лопатками до основания шеи. — Кондраш! Ну тебе сложно что ли? Ну если не мой, то хотя бы свой старый. У тебя же он наверняка остался, — мужчина уже давно просил своего любовника примерить мундир, но тот все отнекивался. — Ладно! Только обещай, что после этого отстанешь от меня! — Рылеев наконец согласился. Его достали эти постоянные просьбы, начавшиеся где-то с месяц назад. И вот из соседней комнаты выходит поэт в мундире подпоручика. — Бог мой! Кондраша! Как же тебе идёт, — по лицу литератора было видно, что он стесняется своего внешнего вида, да и таких восклицаний тоже. Тем не менее князь, не обращая на это внимания, продолжал в восторге усыпать комплиментами возлюбленного. — Серёж, полно, ей Богу, — говорил с улыбкой Рылеев, пытаясь оттолкнуть лезшего целоваться мужчину. — Чего Вы сопротивляетесь, Кондратий Федорович? Вам всегда нравились мои губы, что случилось сейчас? — после этих слов поэт сдаётся и впивается в столь любимые губы. Последняя ночь перед восстанием. Трубецкой, как и несколько других офицеров, остался в доме Рылеевых. Через полчаса, когда все домашние и гости спали, Сергей пробирается в комнату к поэту. — Ну наконец-то! Я уже начал думать, что ты не придёшь, — тихий шепот в темноте, шуршание одежды и первый сдавленный стон. — Прям так сразу? — Кондратий дразнит любовника, пока тот не надавил ему на пах. — Я понял, Серёженька, давай в постель. Это была одна из самых ярких ночей в их жизни. Так долго Трубецкой ещё не упивался стонами и всхлипами любимого; так остервенело не вдалбливался в тело под собой. Литератор же ни разу ещё так не задыхался; не отдавал всего себя на растерзание; не шептал так яростно фразу «Я люблю тебя, милый». На адском морозе Рылееву жарко. Он всматривается в толпу, ждет князя. В сердце начинают закрадываться ужасные мысли. «Все же бросил,» — понимает он, когда императорские гвардейцы выпустили по их полкам первый снаряд. Сергей струсил, сбежал, предал. Он сам это понимал, душа рвалась на части, но сделать со своим страхом он ничего не мог. Или мог, но не хотел… Накануне восстания Трубецкой понял, что, если не выступит вместе со всеми, его могут помиловать. Конечно, он обещал своему Кондраше, что он поведет восставшие полки в бой, но… Он просто боится. Он хочет жить, разве можно его за это осуждать? Правильно, нельзя, только, если не учитывать, что он предал свою вторую половинку. А любил ли он Рылеева? Сергей уже и в этом сомневается. До конца жизни теперь князь будет мучить себя вопросами об искренности своих чувств, о том, зря он предал поэта или нет. Но особо себя он и не укорял, так как считал, что сделанное уже не изменишь никакими терзаниями. Знал бы он, как было страшно, обидно, больно литератору, когда он шел на эшафот… из-за него, из-за Трубецкого…