Горе от ума

Было... Тяжело. Конечно, не так, как в тот момент. Не так, когда тихо легла мёртвая голова в изгиб ладоней. Парадокс: в ушах всё ещё стоял гул из шагов - и он оглушал. Эта противоречивость, эта подмена понятий, будто мир встал с головы на ноги - окончательно превратила её в сгусток бессвязных нервов и мышц, довершила когда-то давно начатую картину. Она, Микаса, была прекрасна, это знали все, как дважды два. А чем прекраснее картина - тем безумнее художник её рисует, обронил ей кто-то когда-то. То был знающий, кажется, всё Оньянкопон. Или мёртвая уже Ханджи. Никто бы и не разобрал даже... Было тяжело. Конечно не так, как в тот момент. Микаса поднялась с кровати, оторвала лопатки, будто сдирала с кожи остатки крыльев - в ванной думала долго, прежде чем поднять на зеркало взгляд. В отражении на неё смотрело чудовище - так показалось. В отражении на неё смотрело жалкое подобие человека: добровольно угасающее, а значит не достойное жить. Микаса оглядела своё белое, что первый снег лицо, нырнула в прозрачные от слёз глаза. Она была прекрасна, знала лучше, чем то, что Эрен был мёртв. Да вот только... Знания было недостаточно, слабо, ничтожно мало. Микаса потушила в ванной свет, беззвучным призраком вышла на свет. Она была прекрасна - знала, как ещё сотня тех, кто имел глаза. Умной была она, эта сильная, спокойная, холодная Микаса. Всё ей давалось, всё-то получалось на раз-два. Так казалось. Микаса обулась, натянула на платье кардиган - и вышла во двор. Микаса - совсем потерялась. Было... Так, будто лёгкие жгло. Сначала потянуло к Эрену на могилу, а потом... Ноги будто сами срезали, проигнорировали - в кои-то веки - ветер и степи. Микаса шла, и шла, и шла, сбивая ступни сквозь тонкую подошву о камни, и казалось ей, что ветер давно не был для неё сладок, и не были степи достаточно мягки. Когда-то они - она, Эрен и Армин, - лежали в этих лугах, и трава была по пояс, и была она: мягче самых белых облаков. Ветер питал лёгкие так, что нельзя было надышаться, и даже не жгло. Эрен закричал о том, что будет всегда их защищать, и Армин улыбнулся совсем открыто, и солнце озарило его лицо. Она спрятала лицо в шарф тогда. Дёрнула Эрена за руку, сядь, упадёшь, мол, - да едва не расплакалась. И что было с ней не так - задумалась, мысленно отругала себя. Никто никогда её не ругал - Эрен за двоих отгребал тумаков. Она была неприкосновенной, оберегаемой - самой любимой дочерью, которая... Никогда никому уже не смогла бы стать родной. И когда Эрен умер, она уверилась окончательно... И для самой себя стала совсем чужой. Было так, будто лёгкие жгло, но Микаса знала... Так горят души. Её душа давно была больна, и может много лет назад нужно было убить то, что нормально функционировать не могло. Её душа была, как называлось... С браком - с врождённым пороком. Чаще таких детей не любили - да и люди подобные никому были не нужны. Микаса оглянулась: "И зачем дошла аж в самый город?" Её никто сюда не звал. Вдалеке замаячила горящими фонарями на входе таверна. Наверное, она с концами погрязала в одиночестве - и чтобы не уйти с головой, делала зачем-то последний рывок. В глубине души Микаса знала, что найдёт его тут. И мысленно - извинялась за рану, которую не знала, как исцелить. Вскользь и ненароком - бередила одним видом. - Микаса? - Жан, сидящий у барной стойки, обернулся через плечо и свёл к переносице брови. Окинул тлеющим взглядом, будто не удивился совсем - и она опустилась на стул через два от него. - Что случилось? Слишком много участия, в голосе - густой концентрат напряжения. Больше о ней, пожалуй, переживал только Эрен - но даже это не помешало ему раздавить её сердце. Собственной человеческой ногой - и даже гул шагов здесь был не при чём... - Разве могло что-то случиться? - что-то худшее, чем случилось уже. Имела она ввиду. - Ты, ночь, кабак, - Жан спокойно перечислил вещи, которые мало сочетались в одном предложении, и пожал плечами. Устало - видимо, и он немного утратил веру в безусловное принятие. Что ж с ней ещё было делать, такой прекрасной и сильной? Холодной, как сама природа... Вот и ею - они любовались, но плевали на всё, выстраданное, созданное болью. Принесённое в жертву, потому что так надо. Возведённое в абсолют. - Мне не спалось, - проговорила вполголоса. Жан глянул на наручные часы, медленно поднял на неё взгляд: на циферблате стрелки прицелились на совсем детское время. - Пять минут десятого, - он подозрительно нахмурился, но бестактный вопрос проглотил. В последний момент. Микаса печально улыбнулась - родной всё же был, этот тёплый импульсивный Жан Кирштайн... - Ты в такое время уже спишь? Может, тебе нужно что-то? Лекарства? Деньги - чтобы сходить к врачу? Плоское и безвкусное "у меня всё есть" некстати застряло в горле. "Но всё равно спасибо", - осталось ещё добавить, в лучших традициях жанра. Микаса не хотела быть неискренней, врать не умела - а чего же Микаса хотела на самом деле, было тайной похлеще чёрных в космосе дыр. Оньянкопон рассказывал, было дело. Резко ей перехотелось отвечать совсем, но врождённая вежливость разодрала горло сожалением, и Микаса затянула узел на кардигане - совсем перекрыла воздуху доступ. - Я всегда засыпаю рано, - "чтобы-быстрее-дожить-свой-век". Добавить хотелось. Но смелости ей было хоть отбавляй лишь в ближнем бою. Правда ли, не так страшно снести бошку двадцатиметровой образине, чем честно ответить мужчине, что пронёс к тебе сквозь годы любовь? - У меня режим. - Выпить хочешь? Единственное, что Микаса не хотела - на него смотреть. А испачкать губы вином, почему-то, сегодня была не против. Но не была готова хоть что-то просить. Усекла с детства: что-то получить - значило что-то отдать. Отдавать же - она намерена не была. Микаса была пуста. Пустота её была большой, словно космос. Оньянкопон... Упоминал о таком. - Красное вино, грамм сто... - не дождавшись ответа, Жан повернулся к бармену и взмахнул двумя пальцами. Микаса скосила взгляд - его профиль, обрамлённый полумраком масляных ламп, распадался на мягкость и хищность, и было в этом что-то, от чего хотелось сглотнуть. Быть пойманной с поличным - всё, что ей было нужно, наверное. Жаль, она бы не позволила такого - ни себе, ни ему. Бармен достал бутылку, выдвинул бокал вперед - и схватился за пробку. -...Пятьдесят, - разлепила губы Микаса, собравшись с духом. Прозвучало шёпотом, и сквозь гул голосов услышал её только Жан. Прочёл по губам? - Пятьдесят... Грамм? - переспросил, будто опасался, что она его сейчас ударит - вынесет силой телекинеза туда, под небо со звёздами. - Сто пятьдесят грамм, - повторила сухо и чётко. - Если можно... Почти мигом исправилась - смягчила тон, приглушила, виновато опустила глаза. Жан воззрился на неё, как на нечто, что умеет растворяться в воздухе по щелчку пальцев. Она понимала - даже робела изящно, утончённо. Проклятая... Неправильная, испорченная Микаса. "Кто ты такая, и что забыла здесь?", - мучила себя вопросами, ни на один из которых не искала ответ. - Двести грамм, пожалуйста, - исправил Жан и, не зная куда деть себя, снял шляпу. Микаса вдруг поняла: не потому что робел сам, просто - держался, лишь бы рук не распускать. Посмотрела на него и почти удивилась - сколько страсти держало в себе это гибкое тело, сколько властного преклонения горело в вечно прищуренных глазах. Человек-противоречие, мальчик с множеством лиц - он был таким же неприкаянным, как она (как они все), но потерянным, увы, не выглядел. Она украдкой огляделась - в её глазах Жан был полным, многогранным, и несколько женщин, что поедали глазами его спину, могли с ней согласиться, а ещё... Ещё было невдомёк. - Сядь ближе, - Жан сделал глоток и как бы невзначай постучал по стулу кончиками пальцев. Не подзывал к себе, как зверушку - предлагал заботу. - Они не отрывают от тебя глаз. Микаса понимала - не отрицала очевидное, когда чувствовала его спиной. Мужчины пожирали её взглядами - впору было убежать. Её нельзя, нельзя, невозможно было хотеть. Её невозможно было любить - она сама себя не любила ни дня. Это был... Какой-то ад внутри неё, и он... Изживал её похуже того, что она пережила наяву. Может, и без Эрена она не дышала, потому что он единственный, кто зеркалил ей себя? Слабая и малодушная - она заботилась о других без оглядки, ослеплённая желанием всем угодить, обременённая виной и долгом, ни на секунду не допуская мысль, что... "Я всегда тебя на дух не переносил, Микаса". Было... Больно? Армин убеждал её, что Эрен не хотел, он на самом деле так не думал. Он пытался её спасти, уберечь, оградить - что и говорить, умом она понимала. Но от ума - горе. Чувства сносили её жгучей ледяной волной, и хотелось биться, выть, орать. "Он всегда не выносил тебя, Микаса". Потому что ты. Не могла выносить. Себя. Сама. Микаса подвинула к себе бокал, соскользнула со стула. Жан вытянул руку и взял её локоть, страхуя, если вдруг ей взбрело бы улететь ему под ноги. Усадил на соседний, и края их бёдер столкнулись лёгкой волной. Микаса скосила взгляд, колыхнула вино. Он жевал табак? - Выпей. Отпусти себя наконец, - Жан отодвинул шляпу, чтобы деть куда-то руки, и уткнулся в свой стакан. - Хватит держать себя в тисках. И меня не волнует... Что его там волнует, можно было не продолжать. Горе от ума и, увы - она поняла. Жан жевал табак? Сидел в одиночестве по кабакам? Курил сигареты, как Эрена брат? Знакомился с женщинами? Покупал им вино? Сидел на обломках своей жизни? Но никогда - что бы ни делал, - не переставал любить её. - За что? - обронила в пустоту вопрос. За что он любил её? За что до сих пор не возненавидел? За что мир был так жесток с ней? И за что она была так жестока к нему? - За то, что спасла меня. Нас. Как вариант. Он не смотрел на неё, упрямо крутил недопитый стакан. Микаса глянула вперёд: у неё было белое лицо и прозрачные от слёз глаза. Она была прекрасна - как легенда о богах, как картина безумца. Жан лгал - ведь если бы сказал: "Просто потому, что ты есть", - впору было поднять его на смех. Микаса не смеялась над таким - не позволяла себе высмеивать искренность. И уже за это, пожалуй, могла дать себе ещё шанс... Было больно, но... Как будто не так, как раньше. - А ещё за то, что живёшь. Нам всегда это давалось сложно. Так повелось... Микаса опустила веки и глотнула вина. Жан выложил запястья на стол - только бы не трогать своими пальцами её. Невольно выгнул руки - и она вспомнила, как тихо ложилась мёртвая голова в изгиб её ладоней. В ушах тогда стоял гул из шагов - и он оглушал. Любить вопреки - сложно. Когда ты не знаешь, кто ты, считай, тебя нет. Любить - некого. Когда ты не знаешь, чего хочешь, ты начинаешь хотеть того, что желают другие. И даже если они захотят тебя уничтожить - ты, как будто, будешь не против... А почему нет? Жан осушил свой стакан, но остался сидеть, хоть она его о том не просила. Микаса не была готова просить. На нетронутых гулом улочках догорал закат. Внезапно Микаса вспомнила о чём-то, что как будто знала уже давно - ещё до того, как явилась на свет. Просить, усекла с детства - значило что-то отдать. И весь мир будто напомнил, обрушился осознанием на неё, что в её случае... Что-то получить - значило отдать всё, что есть.