Первая дочь Императора

Она пребывала в небытие.

Времени не существовало во тьме, что окружала ее. Только рассеянные образы доносились до сознания, еще не обретшего целостность. Отец говорил с ней. Будто на солнечной орбите, она медленно приближалась к его светочу.

Она знала, что здесь не навсегда.

И когда звезды угасли, а горы обратились в пыль, когда вскипели и растворились в огне океаны, когда умерли триллионы, и души их раскрошились на зубах ненасытных богов — она родилась.

Чтобы прекратить предсмертную агонию человечества.

И дать жизнь чему-то новому.

***

"Он лежит в золоте и тенях, истерзанный, но непобежденный. Каждая рана — урок. Каждый шрам — молитва".

— Капеллан Аргус, "Хроники Баала"

Жиллиман не только возвысил Магистра Данте до хранителя Империума Нихилус, но и предоставил все ресурсы для восстановления ордена и планеты. Чтобы укрепить сектор, здесь, на севере Великого Разлома, он не поскупился на расходы. Начавшееся терраформирование проходило успешно, десантники примарис пополняли ряды неофитов ордена. Даже Клинок Возмездия снова поднялся в космическое пространство. Но когда он отправил посланника с вестью о прибытии на Баал той, кто вернет им отца, Данте позволил себе грешную мысль сомнения. Не в повелителе или появившейся через время незнакомке. В самом факте возможности его возвращения. Боялся поверить и ошибиться. Когда она прибыла, недостаток информации только усилил тревогу и недоверие. Двое кустодес и небольшое количество слуг - весь эскорт. Слишком много для аристократа, слишком мало для того, кто мог обращать смерть. Распоряжения, доставленные в зашифрованном виде одним из ультрамаринов лично Данте в руки говори только том, что она была “посланницей воли Императора”. Он не рассматривал ее, но следил за каждым движением, отмечал то, что казалось важным. Высокая, выше его самого, она была слишком непохожа на человека, и поразительно человечна одновременно - когда неспешно рассматривала крепость, останавливаясь у витражей; касалась стены рукой, не чтобы опереться, а только проводя пальцами по кирпичу. Когда смотрела на него. И ему казалось, что маска, разделяющая их, растворялась. Сомнение не покидало его и сейчас. Воздух у входа в гробницу недвижим, тишина вокруг холодная и всепоглощающая. В последний раз он спускался сюда во время атаки тиранидов. Все восстановительные работы уже были закончены, только рубцы свежей кладки на стенах напоминали о случившемся. Данте стоял позади женской фигуры. Их сопровождали кустодии и несколько ветеранов Кровавых Ангелов - из числа немногих оставшихся десантников старого поколения. Возможно, это было эгоистично по отношению к юным братьям из числа примарис, но угрызения совести их не мучали. Длинная лестница вела по Пути Скорби, в холодную темноту глубоко под крепостью Аркс Ангеликум. Полоса багровых глум-фонарей окончилась у ворот, охраняемых статуями плачущих ангелов. Идя рядом с девушкой, он машинально останавливается вместе с ней. Она смотрела высоко вверх, во тьму, где тускло мерцали их рубиновые слезы. Все останавливаются также, но никто больше не поднимает головы. В этой внезапно образовавшейся тишине Данте снова ощущает, как все внутри протестует против происходящего. Все еще было не поздно повернуть назад, признаться, что надежда - непозволительная роскошь для них. И он хочет сделать именно это, пока руки его покорно отпирают склеп, ставший святилищем. Смотреть на изувеченное тело отца, поддерживаемое в сохранности стазис-полем, было невыносимо. Прекрасный при жизни, в посмертии он стал ужасным напоминанием о цене предательства. Залитое тусклым сиянием лицо целостно лишь наполовину - левая челюсть раздроблена ударом булавы предателя, на месте глаза лишь пустующая глазница. Огромные крылья, покоящиеся за спиной, опалены и надломлены. Пятна запекшейся крови темнеют на белом полотне перьев. В тишине лишь гул стазис поля и молитвенный шепот библиария, сдерживающий эхо Черной Ярости. Холодный ужас заполняет душу, никто не решается нарушить молчание. — Отключите поле. Ее голос звучит неестественно чисто здесь. Данте протягивает руку к механизму, но не может заставить себя прикоснуться. Секунда промедления кажется вечностью, но следующая за ней преодолевает этот рубеж. Слишком мучительно. Все это. — Магистр. Голос ее также гладок и мягок, как ткани одежд. Данте не поворачивается, не отвечает, только исполняет приказ. В лишенном гула стазис-поля воздухе появляется тусклый запах огня и паленой плоти. Не смрад битвы, а священный ладан его жертвы. Женская фигура протягивает руку к телу. Опускает ее на широкую, недвижимую уже десять тысячелетий грудь. Это казалось святотатством. Это им и было. Под женской ладонью вспыхивает пламя. Тусклое, будто только отраженное в церемониальной броне. Протягивается в алом мареве одна мучительная секунда. За ней идет вторая. И ничто не меняется в бледном, обвисшем с одной стороны безжизненной маской, лице. В горле пересыхает. Сердца ускоряют бег. Только сейчас он чувствует, насколько оказался неправ. Чудовищная ошибка, лилейная ложь о спасении и милости, о чуде. Не было в мире силы, которая могла бы поднимать из мертвых. Которой подчинилась бы сама смерть. Даже Император не способен на такое. Океан душ, полный невыразимых ужасов, не возвращал никого. Точно не так, как этого можно было бы желать. — Хватит. — Шепот Данте хриплый, бесцветный. — Прекратите это. Женская фигура не реагирует, и пламя на доспехе дрожит и пульсирует под ее рукой. Он пытался, правда пытался поверить. Но вера для них была лишь ядом, отравляющим измученную плоть. Он хочет схватить горящую руку, которой она касалась отца, отбросить прочь. В тот же миг кустодес срываются с места, ветераны ордена хватаются за оружие. Короткий всплеск шума в вековой тишине - грохот шага, свист рассекаемого лезвием воздуха, рык орудий, приводящихся в боевую готовность. Данте успевает подумать только, что готов умереть здесь, рядом с ним. С тем, что от него осталось. Но вдруг все замирает. Не в силах пошевелиться, он может только смотреть. Лезвие алебарды кустодес, устремленное в руку, которой он хотел схватить Ее, остановилось вместе с ним. Ни один из тринадцати воинов не может шевельнуться, даже издать малейший звук. Голос библиария умолк, молитва прервана. Улучшенным зрением он видит микроскопические пылинки, замершие в темноте. – Это нормально, Магистр. Сомневаться. Чуть поворачивая голову, она позволяет их взглядам встретиться. Противоестественные, незнакомые мягкость и понимание отражаются в ее спокойных глазах. И когда она снова отворачивается, он ощущает, как окружающий холод, на тот краткий миг отступивший, снова смыкается вокруг него. И свет, творимый ей, дрогнул, замер, и взорвался ослепительным и тихим всплеском чистой энергии, заполнившим собой всё.

***

Глубина варпа встречает Аквилану оглушительным гулом. Она открывает глаза в живой, извивающейся тьме. Несколько мгновений требуется, чтобы восстановить дыхание. Как быстро сознание ее отвыкло от пребывая здесь, или - как быстро тело ее привыкло просто… дышать? Оглядываясь, она находит взглядом размытый силуэт пирамиды света Астрономикона где-то за пределами несуществующего горизонта. Пространство гнется и стонет, эфемерная земля плывет под ногами. Она едва удерживается на ногах, вязнущих в черноте. – Вперед и только вперед. – Собственный голос едва слышно. – Первый шаг тяжелее всего. Укрытая завесой, месяцами и годами она пробирается сквозь тьму, как через терновый куст, но когда оказывается у золотой пирамиды, кажется, прошел только краткий миг. Ее плывущая и мерцающая вершина царапает собой то, что заменяло здесь небо. И основание, сотканное из веры и боли, тонет в океане душ. Оказавшись так близко к Отцу впервые за последнюю вечность, она видит в глубине пирамиды его образ. Пока лоялистам он представал закованным в доспехи меченосцем, а предателям - трупом на троне, для нее он был недвижимой фигурой, повернутой в пол оборота и смотрящей вдаль. Воплощением спокойствия и стойкости, несмотря ни на что. Она склоняет голову. – Здравствуй, отец. Никто не отвечает ей, но, озаренная его светом, девушка знает, что слова ее были услышаны. Потом взгляд находит то, что привело ее сюда. Одинокую, тускло сияющую в окружающей золотой дымке душу. Осторожно подходя ближе, она встает на носочки и, дотянувшись, берет ее в руки. Живое тепло касается пальцев, дрожит на ладони. Остановившись, она смотрит на него из под полуопущенных ресниц пару бесконечно долгих мгновений. А потом аккуратно подносит к груди, и, вспыхнув, рассыпается золотыми искрами.

***

Свет растворяется, и жар его тает, поглощаемый ледяными стенами подземелья. Громкий судорожный вдох оглушителен в царящей тишине. Данте, все еще не в силах шевельнуться, переводит взгляд от женской фигуры на источник звука. Где в черном камне и золоте открывает глаза его отец. Бледная кожа здорова и чиста, ясные льдисто-голубые глаза тускло блестят, и живые цветистые губы полуоткрыты в первом за тысячелетия вдохе. Невидимые сила отпускает замерший миг. Астартес с глухим грохотом падают на колени. Кустодес возвращаются в стойку молчаливого ожидания. И только Данте все также не может пошевелиться. Девушка поднимает животворящую руку, лежащую на вздымающейся и опадающей под тяжестью дыхания груди, к лицу его отца. Аккуратные пальцы едва касаются его щеки. - Приветствую, Сангвиний. Тихо говорит она голосом божественным и чистым, как молитва и шум дождя в пустыне. А потом отстраняется, освобождая пространство для тех, кто не смел представить, что чудо возможно. Данте делает шаг. Опускает дрожащие руки на гроб, ставший в мгновение колыбелью. – Отец. Он не верит своим глазам. Не верит губам, рукам, не верит душе, замершей в оцепенении. Это была грань, которую не перейти. Грань, которую она не раздвинула. А стерла. Мягким движением своей нежной руки.