Eleon's kiss

Румыния, 2002 год. Серые хребты, изломанные, словно позвоночник древнего чудовища, тонули в утреннем дыму. Над ущельем плыл кислый запах серы, жженой плоти и старой магии. Всё здесь было грубым: ветер, скалы, работа. И он. Под ногами черные камни, холодные и старые, а взгляд устремлен куда то вдаль; тонкая кромка рассвета выцветала над горами. Без золота, без розового сияния, просто серый цвет выжатый из тумана пронизывал ветром до костей. Обычно тут стоят работники заповедника, либо самоубийцы. Не знал к какой части себя приписать. Стоял на правах работника, а хотел бы… Дерьмо. Усмехнувшись от абсурдности, Джордж встряхнул голову, отгоняя мысли. Не сейчас. Ни когда Чарли потратил шесть лет следя за тем чтобы он не наделал глупостей после смерти близнеца, ни когда волосы матери покрылись сединой, забирая огненный цвет после смерти двоих детей. Джордж не имел права. Не сейчас. Стоял у скалы, смотря вдаль, пока ветер пронизывал меж гор характерным свистом. Всматриваясь, он не мог найти не души, ни одного существа извергающего огнем. Хотя вернее, казалось наоборот, что драконы всюду. Глядят на него через блики толстого тумана, сами же не высовываются. Какой-то тяжелый, насыщающий воздух звук не затихал ни на секунду — как будто дышала сама земля, откуда-то из ядра, но Джордж понимал, что это, наверное, просто где-то рядом может спать дракон-гигант, каждым вздохом мощных легких обдавая лес легкой вибрацией. Где то шершавая темная шкура слишком хорошо слилась с каменистой поверхностью. Только-только его зрение, привыкнув, стало выхватывать очертания крыльев и тела в целом — медленные сокращения массивной грудной клетки прежде как-то ускользнули от его внимания, — прямо перед ним уже открылись черные веки. Отдающие лиловым цветом глаза — размером почти с человеческую голову. Уставились прямо на замерзшого Джорджа. Когда дракон поднял с земли голову выпрямился в полный рост, вставая и возвышаясь над мужчиной, что был для него просто мошкой. Он высотой в два или даже три этажа дома, без преувеличения. Ему несмотря на свой высокий рост приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть в эти непривычного цвета глаза с вытянутым зрачком. Джордж на какое-то мгновение даже успел забыть, зачем он здесь. Кто он, что он, почему и зачем. Странное тянущее ощущение под ребрами — гремучая смесь страха и восхищения — вытесняло все остальное. Вот и за этим он перебрался в Румынию; к брату. Два месяца в укрытии во Франции, у родни Делакуров, Джордж чувствовал себя лишним. Билл был занят на работе, а если и освобождался то и уделял время жене и новорожденной Мари-Луизи. Отец находился рядом с матерью, по которой казалось бы война ударила больше всех. Смерть дочери выбила всю надежду в ее глазах, пробиваясь гвоздями в сердце бедной матери. А Джордж все больше и больше оставался один, наедине своими мыслями. Его хватило на пару месяцов. Позже после очередного визита Чарли в Бретань, неожиданно для всех, даже для самого себя, Джордж спросил есть ли для него работа в заповеднике. Чарли опешил, долго вглядывался в лицо брата, а затем промолвил, что поспросить. Первый год в горах Румынии дался трудно. Крутые поверхности, что и норовили забрать тело смертного к ним, в бездну, выглядили отнюдь не страшно для Джорджа. И нет, дело не в том что он не боялся высоты – смотря вниз, на скалы и камни, из кромок сознания выбиралась соблазнительная мысль отчуждится от страдании этого мира. Но ни одна из них не достигала своего, то ли он вовремя опомнился, то ли брат подозрительно одергивал его. На второй и третий год, мысли о самоубийстве успешно заменяли ожоги и раны. Физическая боль пробуждала в его крови адреналин, отчаянное тело хваталось за остатки трезвого ума, отказываясь от возможной смерти. И в те моменты Джордж хотел жить. После той ночи, что забрала Фреда и Джинни, магическая Британия сгнила заживо. Тот, чьё имя годами отвыкали шептать, не просто победил. Он подчинил всю страну. Той ночью не было громких триумфов. Только крик. Стены Хогвартса рушились с таким звуком, будто скрежетали кости давно мёртвых великанов. Земля пропиталась кровью и пылью, тела в осколках мрамора и надежд. Ублюдки шли, надвигались словно чёрные волны, нескончаемые, неуязвимые. Он не помнит, что там было с Гарри, с символом сопротивления, говорят исчез. Да и впрочем, было не до него. Все что он помнит содрогающее тело Рона над телом брата, отрубленные конечности и зеленые вспышки. Помнит как держал брата, половину себя, свой голос, свою шутку. Чувствовал кровь и сладость на языке от карамели, которую ему подсунул Фред шуткой, пытаясь подбодрить брата перед битвой. То что он не помнит, это как в которой раз он просыпался в холодном поту от кошмара, от чувства липкости на коже, от гнили, что заполнили все пространство между его атомами. Он не хотел это вспоминать, не хотел. Но ему пихали в глотку эти видения о брате, не смотря на его слезы и безмолвные молитвы. Захлебываясь в гнили, он понимал как теряется в пространстве, как здоровый рассудок все больше и больше отдает тухлятиной, разлагаясь и отдавая запахом трупов. Чувствовал, как под кожей копошится нечно чужое, если бы кто то засунул туда клочья чужих страхов, плечень и отработанную магию, густую и вязкую как болото. Он не знал, проснулся ли — или всё это очередной слой, очередной виток кошмара, где вонючие пальцы судьбы снова хватают его за глотку. Где по полу тянутся кишки, где чьи-то ботинки оставляют кровавые следы на пепле, где мать кричит так, что дрожат деревья. — Джордж!, — где то в захоулках сознания, там где еще он боролся прозвучал голос Чарли. Встряхнув голову Джордж отошел от дракона. — Ты там собираешься кормить мелкотню? — среди деревьев появилась макушка старшего брата, который подозрительно нахмурился заметив его у обрыва. — Иду, иду. — отрезав и поняв по лицу Чарли о чем тот подумал, он натянуто усмехнулся и играюче толкнул его вбок пока проходил мимо. Слишком уж часто Чарли ловит его тут. — И кстати, — Чарли догнал брата, который уже успел пересечь половину тропинки. — у нас снова гости, которые не против прыгнуть в пасть дракона, разберись с ними. — Браконьеры?, — устало протянул. — Да Мерлин его знает, скорее всего. Проверь на всякий. — Стой, почему я? — Потому что северо-запад, — лаконично сообщил брат сразу давая примерное представление о том, кто водится в той зоне. — Это ты там у неё любимчик, я туда не сунусь. Если вдруг что, подтянемся, но пока давай сам. *** Идти недалеко, поэтому можно не использовать метлу. Может, и стоило бы, чтобы еще больше сократить время пути, но драконы не особо любят, когда перед глазами маячит что-то мелкое и быстрое, и это грозит превращением в барбекю, а у работников заповедника главное правило — первостепенно обеспечить безопасность себе, только потом уже незваным гостям. Все-таки, если погибнет работник, гость сам не выживет тем более. Джордж брел по тропам отчужденно, желая оказаться уже снова в постели и доспать до утра, а не разбираться с нарушителем покоя. Лишь бы тот не успел уже обрушить на себя праведный драконий гнев… очень не хотелось патронусом звать остальных, разбираться, оглушать дракониху, которая, в общем-то, не виновата в том, что её уединение потревожили. Взбодрил знакомый насыщенный звук — мощный рев, разносящийся по лесу и прошибающий землю, настолько, что встряхнуло хлипкие деревья и отозвалось мурашками где-то в на спине. Сколько бы лет Джордж ни провел здесь — всегда пробирает до нутра. Где-то близко. Джордж сжал крепче палочку, слегка замедлился, отчасти и из-за того, что тропа вела вниз по склону, выпуская из леса в просторы скалистой местности. Обзор ему открылся полностью как раз в момент, когда дракон раскрыл пасть, из которой мощный поток пламени окатил скалу, освещая пространство вокруг так ярко, что на контрасте с темнотой едва не слепило — пришлось, поморщившись, прикрыть ладонью глаза. Пульс где-то в шее отсчитывал ударами несколько напряженных секунд бездействия, прежде чем Лоли все-таки узнала его, а затем равнодушно отвернулась, опустила голову на землю, ожидая, пока этот несчастливец, который, наверное, прятался в щели за выступом, не высунется снова. Лоли не питается людьми даже, предпочитает оленей, зато поиграть с жертвами – одно удовольствие. – Главное — не высовывайся, — немного спустившись по склону, громко сообщил он спрятавшемуся бедолаге по-румынски. — Сиди и не двигайся, не пытайся увильнуть. Пережди, и она скоро отстанет сама. В ответ — тишина. Из звуков было только шумное дыхание дракона да легкий шелест деревьев позади него. Неужели он ошибся, и за камнем никого? И Лоли просто так решила попалить по камням, тронулась тут умом от добровольного одиночества. Джордж успел нахмуриться, осмотреться, на случай, если что-то упустил из виду. Но наконец: — Я была бы очень признательна, если бы советы раздавались на английском, — прозвучал неожиданно женский голос. — Мое положение слегка сказывается на моих скромных познаниях в языке. Какого. хрена. Этот голос он не слышал шесть лет. Узнал. Точнее он бы узнал его в любой форме, в любом тембре, даже если бы он дрожал от страха, обрывался, покрывался кашлем, едва различался под хрипом десятилетнего табака или ломался в юношеском пафосе. Узнал бы, будь он затоплен морем постороннего шума, будь он сквозь стены, через зеркало, по радио, в сне. Это не было воспоминанием. Скорее узнаванием. Голос как поворот головы, как кивок судьбы, как щелчок ключа, который ты когда-то сам вырезал, а потом закопал и проклялся забыть. Он не сразу осознал, что именно его так подрезало изнутри. Что именно этот лёгкий французский акцент, который всегда появлялся у неё, когда она злилась, когда была напряжена или, наоборот, слишком расслаблена он возвращал ему чувства, которые давно должны были истлеть. Но не истлели. Только пылились. Только лежали глубоко, в шкатулке, которую он, как думал, выкинул. У неё были волосы, в которые он однажды уткнулся: пьяный, еле стоявший, после игры против Пуффендуя и засыпал в них. Волосы, в которых хранился запах той весны. У неё были глаза — почти насмешливые, почти скучающие, почти обидно красивые и он знал, знал слишком хорошо, как они щурятся, когда она вспоминает какую-нибудь гадость, которую он сказал, и как блестят, когда она побеждает. Когтевранка. Проклятая чистокровка. Та, с кем он впервые поцеловался в кладовке для метёл и задыхался от волнения, пока над ними гремел матч. Та, с кем делил ночные разговоры на Астрономической башне до рассвета, до покрасневших глаз, до той самой ошибки, которую совершают все подростки. Та, с кем он дрался. С кем он не разговаривал. С кем он однажды пошёл бы до конца, если бы конец не настал слишком рано. Он помнил, как в ту ночь, в Ночь, они разделились: поспешно, почти глупо. Они шли по разным коридорам, как будто были уверены, что встретятся снова. Он потом часто думал об этом, как о случайном слове, которое стало последним. Не «прощай», не «люби», даже не «будь осторожна», просто «там». И тишина. Потом была резня. Потом — трупы. Потом побег и отсутствие. Он пытался искать. Правда. Даже если никто не просил. Он смотрел в списки, в захваченные документы, в списки узников. И каждый раз, когда её там не было, он чувствовал, как проваливается в это ничего. Не боль, не пустота. Это хуже. А потом, спустя почти два года, в какой-то жалкой, лживой, слизкой газете, изданной где-то на оккупированной территории, среди лозунгов и лиц — она. Маленькая. Другая. В мантии. С лицом, которое больше не улыбалось, но всё ещё казалось красивым. Там был заголовок: «Будущее Британии. Новый порядок — новое поколение». Он смотрел на это фото — бессонной ночью, в какой-то лавке, еще во Франции, где спал в подсобке, чтобы не мешать родным. И не знал — то ли убить себя, то ли убить её. Он выпивал в тот вечер. Много. Он даже написал письмо. Не отправил. Он всё это время представлял их встречу иначе. Театрально, глупо. Рывок, взгляд, пощёчина, крик. Или же объятие, слёзы, обморок. Или молчание. Но не так. Не так, чтобы она просто сказала что-то — обыденное, почти ленивое. И не так, чтобы это просто разрезало ему грудную клетку изнутри, пока он стоял — и всё, что было в нём живым, начинало трещать от света, который он не знал, как снова пустить внутрь. Он смотрел на неё. И это всё ещё она. И всё, чего у него больше не было.