Helium-3 и Клыки.

4:23. Стенли сидел в кожаном кресле, запрокинув ногу на ногу. Помещение в котором находился он и его друг — ученый, озарили лучи света, благодаря которым пуговицы на темно-синем кителе офицера проявили свой золотистый отблеск. Снайдер был военным, поэтому и форма была у него подобающая. Нашивки и знаки отличия на плечах и груди, указывающие на его ранг капитана. Черный пояс с металической пряжкой, подчеркивающие строгость образа, черные брюки свободного кроя, удобные для боевых действий, высокие черные ботинки на шнуровке. Белая рубашка с растегнутым воротом под кителем — всё на нем сидело элегантно. — Ксено, не хочешь бокальчик белого? — спросил Стен, взяв бутылку Шардоне в руки. — День выйдет сегодня тяжелым, предполагаю. — Откажусь. — холодно ответил ученый, перебирая бумаги с его новым проектом «Helium-3» — не хочу, что бы от меня несло ацетальдегидом сутра пораньше. — Хьюстон уселся на кресло. — у меня сегодня встреча с важной «шишкой» и если ему хоть что-то не понравится во мне, в моей работе, меня выставят просто за дверь. — Не волнуйся ты так, Ксено. Ты полгода работал днями и ночами. Думаешь, твой проект неидеален? — поставив бутылку на маленький, стоящий рядом с ним столик, Снайдер вынул сигареты из кармана брюк. — Стен, не здесь. — ученый развернулся на звук открывающейся пачки, и, скрестив руки на груди, впился взглядом на сидящего напротив парня. В его позе читалась непоколебимая уверенность взрослого, знающего правила. Снайдер вдруг почувствовал себя мальчишкой, пойманным за запретным занятием, и всё же, не ослушиваясь ученого, он убрал сигареты обратно в карман. — Я не говорю, что проект плохой — продолжил Ксено, удовлетворившись, что его послушали. — но я столько раз слышал от своих коллег, что этот человек — «убийца» великих трудов ученых. Я со всеми их проектами был ознакомлен лично, все они были действительно элегантны. Они всю душу в это вкладывали, они всю жизнь посвящали своим работам, понимаешь, Стен? Ты понимаешь, как эти люди были сломлены лишь одной надписью «Rejected».Может, и меня ждет эта участь, кто знает — улыбнулся с грустью ученый. Кондиционер гудел надрывисто, выдувая последние остатки тепла из переговорки. Хьюстон аккуратно начал собирать листы своего проекта, перечитывая всё, что он писал последние месяца. Стенли смотрел на ученого с пронзительной смесью тоски и разочарования.Взгляд скользил по стерильной белизне халата, цепляясь за каждую складку, будто ища в них следы того, кем Ксено был раньше — не опечаленного ученого, а человека с теплыми руками и смехом, который когда-то верил в большее, чем просто цифры и формулы. Губы Снайдера дрогнули, но так и не разомкнулись — вместо слов лишь тяжелое молчание, густое, как лабораторный воздух перед грозой. Его пальцы сжались в кулаки, но тут же разжались: он был зол. Зол на того, на кого был зол Хьюстон. Спустя пару минут из него все же вышло несколько слов: — Ich werde töten, клянусь, Ксено. Только пусть попробует. — прошептал Стенли, прикрывая глаза. — Мм, не стоит. Если это действительно произойдет, то этот человек не заслужит ни одного к нему прикосновения, даже мерзко будет об него руки марать. — не отрываясь от работы, сказал ученый, выдавив кривую улыбку. — Ты слишком добр. Тебе не кажется, что этот человек много себе позволяет? Может ему взятка нужна? — Снайдер встал с кресла и накинул на себя пальто. — Не пробовали докладывать на него в более высшие органы, или что там у вас у ученых? — Не смеши, Стен, о какой взятке речь? Нет, он не из тех. Деньги его не прельщают — у него и так их достаточно. Но тогда и вправду, почему он такой? Не взятки, не глупость, не принцип. — бормочет Ксено, перебирая варианты, а после откидывается на спинку кресла, его взгляд устремляется на потолок, будто там написаны ответы. Вдруг его глаза сужаются Страх… Доктор Вильям боится потерять кресло. Каждое новое предложение -это потенциальная угроза. Даже если оно выгодное, даже если логичное — оно меняет статус-кво. А значит, ставит под вопрос его позицию. Уингфилд встаёт, начинает медленно ходить по кабинету, выстраивая логическую цепочку: — Он не отклоняет идеи, проекты… он отклоняет перемены. Потому что любое «новое» — это риск. А он уже слишком высоко забрался, чтобы позволить себе оступиться. — ученый резко оборачивается к Стенли: он стоял, будто ждал. Их взгляды скрестились — не на секунду, а на три. Стен слушал. Он всегда слушал. Не просто кивал, не делал вид, что вникает — он впитывал каждое слово, как сухая земля дождь. Слушал его на ночами, когда Ксено рассказывал про тракетории полета, удельный импульс, керосиновые двигатели. Стенли часто оставался ночевать у друга из-за частых ссор с родным отцом. Первый раз пришел к нему с разбитой губой, тогда у маленького ученого была паяльная лампа в руках, а на лице можно было разглядеть любопытство и задумчивое выражение лица. В тот же вечер, он помог Ксено разбирать старый радиприемник для маленькой версии ракеты. И когда время приходило ко сну, они ложились втроем: Стен, Ксено и самодельная ракета из консервированых банок. Слушал, когда Ксено говорил о ракетостроении — о том, как математика становится сталью и огнём. О точности до микрона, о балансе между мощью и контролем. «Ошибка в расчете — и твоя ракета падает не на врага, а на детский сад». Стен молча запоминал, как у того дрожал палец на цифре «0.003%» в уравнении. Слушал, когда Ксено рассуждал о науке — о том, как теории становятся реальностью.«Если ты хочешь изменить мир, сначала ты должен понять, как он устроен. До атома. Это так элегантно», — говорил он, чертя формулы на салфетке. Стен замечал, как ученый стирал часть расчетов, прежде чем показать их другим. И Ксено знал, как Снайдер предан ему с детских времен. Он помнил каждый момент, когда Стенли стоял между ним и миром, который хотел его сломать … Уингфилд с ранних лет был необычным ребёнком — маленьким учёным, погружённым в свои мысли. В то время как другие дети играли в догонялки или футбол, он мог часами сидеть на скамейке с книгой, разбирать старые механизмы или рассказывать о звёздах, ракетах, науках. И это делало его мишенью для насмешек. Маленький Ксено — тощий, с книгой по физике вместо кулаков. Дворовые псы окружили его, смеясь: «Учёный! Давай, покажи свои формулы!» И тогда Стенли — уже в 10 лет широкий в плечах, с взглядом, как у сторожевого пса — шагнул вперёд. — «Троньте его — и я вам руки переломаю», — сказал он тихо, без злости. Просто как факт. Он никогда не кричал — его тихий голос был страшнее воплей, поэтому его и боялись. Стен не дрался первым — но если толкали Ксено, то обидчик «случайно» падал на следующий день с лестницы. Он помнил всех — даже через годы мог сказать: «Ты в третьем классе взял его ручку. Верни». Когда юный ученый не спал третий день, пытаясь решить задачу, которая должна была открыть ему двери в лучший университет, то Стенли приносил ему крепкий, горячий кофе и поломанный на кусочки шоколад, потому что нёс его в кармане, также твердил ему: «Ты справишься». И Ксено действительно справился, потому что иногда одна вера сильнее всех формул. Но почему он верил ему? Потому что Стенли никогда не говорил: «Я тебя защищаю», «Я твой друг», «Ты можешь на меня рассчитывать». Он просто делал. Без пафоса. Без напоминаний. Как гравитация — невидимая, но не позволяющая упасть. И поэтому, когда однажды Ксено получит власть — он первым делом поставит Стена рядом. Не потому что «должен». А потому что иначе и не могло быть. — Ты ведь знаешь, что я бы тебя не остановил, если бы ты решил уйти? — как-то спросил ученый. Стенли посмотрел на него так, словно он произнёс что-то смешное. — Куда я уйду? — И это было лучшим ответом, потому что некоторые вещи не требуют клятв. Они просто есть. Как закон всемирного тяготения. Как они. Он испытывал к Ксено многослойную преданность, в которой смешалась безоговорочная лояльность: он не просто защищал ученого — он верил в него как в единственную истину. Это не рабская покорность, а осознанный выбор. Как солдат, знающий, что его командир ведёт его не в мясорубку, а к победе. Он знал: если Ксено прикажет забыть мораль — он забудет. Если скажет уничтожить невинных — он лишь уточнит «сколько?». Не потому что бездушный, а потому что верил, что если Уингфилд так решил — значит, иначе было хуже. Что это в итоге? Настоящая дружба? Нет. Не дружба. Не служение. Не обязанность. Это форма любви, которая, не требует слов, не ищет взаимности и которая готова стать злом, если его свету будет угрожать тьма. И если бы однажды Ксено предал его — Стенли сначала убил бы всех, кто посмел им манипулировать, а уже потом — себя. Потому что без Ксено его преданности некуда было бы деться. … Ученый остановился перед Стенли, его пальцы — всегда точные, как хирургические инструменты, — исправили малейший изгиб ворота. — Удачи на работе- сказал Ксено. Стен не ответил. Он лишь коснулся того места, где пальцы ученого оставили невидимый след, и кивнул. Этого было достаточно. Дверь закрылась. Ксено остался один, но не почувствовал одиночества. Он сразу же сел обратно за стол и принялся снова пересматривать свой проект