Под неоном и пеплом

Гардеробная ночного клуба «Олимп». За дверью – глухой гул баса, крики, музыка. Здесь – липкая тишина, пропитанная запахом дешёвого парфюма, пота и чего-то сгоревшего. Алекс прислонился к стойке с номерками, пальцы судорожно сжимали смятый браслет. Богдан стоял напротив, спиной к зеркалу, заляпанному отпечатками губ. Его лицо, обычно несущее маску наглой уверенности, было серым, опустошённым. Шум из зала прорвался волной – женский визг, звон разбитого стекла, приглушённые ругательства. Лера и Катя. Опять. Из-за них. Вернее, из-за того, что они с Богданом натворили, играя в какую-то извращённую игру без правил. Алекс вздрогнул, невольно поднеся костяшки пальцев к губам. Он всё ещё чувствовал на них липкую сладость коктейля, который пила Катя час назад, и одновременно – солоноватый привкус слёз Леры, когда она умоляла его… о чём? Он уже не помнил. Помнил только её расширенные от гнева и боли зрачки, когда она увидела его руку на талии Кати у барной стойки. – Цирк, – прохрипел Богдан. Голос был лишён привычной бравады, плоский, как стёртая монета. Он не смотрел на Алекса, его взгляд скользил по грязному линолеуму, будто выискивая что-то важное среди окурков и раздавленных конфетти. – Настоящий, ебаный цирк уродов. И мы – главные клоуны. Алекс молчал. Гул в ушах нарастал, сливаясь с гулом клуба. Он чувствовал не вину – пустоту. Огромную, зияющую, как провал в полу. Ту самую пустоту, которую они оба так старательно заполняли: алкоголем, адреналином случайных связей, фальшивым блеском «крутости», лайками в соцсетях, которые Богдан так ревностно отслеживал. Ему, на самом деле, на обеих плевать. Мысль пронеслась ледяным сквозняком. И на Леру плевать. И на Катю. И… на Богдана? Вот этот вопрос вонзился остро. Алекс поднял глаза. Богдан смотрел на него теперь. Его глаза, обычно такие насмешливые, дерзкие, были странно бездонными. В них не было ни злости, ни привычной жажды развлечений. Была усталость. И что-то похожее на… страх? Алекс никогда не видел Богдана испуганным. Это было так же неестественно, как тишина в этом проклятом клубе. – Чего уставился? – попытался Богдан вернуть себе контроль, но голос дрогнул. Он отвернулся, резко чиркнул зажигалкой, поднося огонёк к недокуренной сигарете. Рука дрожала. Алекс видел это дрожание в слабом свете лампочки над зеркалом. Он видел и то, как напряглись мышцы на спине Богдана под тонкой, мокрой от пота футболкой. Он знал эту спину. Знал каждую родинку, каждый шрам от давних прыщей, знал, как она изгибается под его руками в редкие моменты, когда они не притворялись, а были просто… собой. Если эти «себя» вообще существовали. – Бо... – Алекс начал и запнулся. Голос звучал чужим, сорванным. – Богдан. Что мы... делаем? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и нелепый. Он не про девушек за дверью. Не про драку. Он про всё. Про их бесконечные ночи в дыму и грохоте, про их нарочитую «искренность», которая была лишь пофигизмом, прикрытым модным словом. Про их попытки «лететь над горой», быть «не как каждый второй», продавая по кусочкам что-то настоящее, что, возможно, было когда-то между ними. Богдан резко обернулся. Сигарета дымилась у него в пальцах, забытая. – Что делаем? – он фыркнул, но звук был пустым. – Живём, блять. Веселимся. Как все. – Он махнул рукой в сторону двери, откуда снова донёсся сдавленный крик. – Как они. Только мы... умнее. Мы же не цепляемся, да? Мы свободные. – Он произнёс это слово с такой ядовитой горечью, что Алекс физически почувствовал ожог в груди. – Свободные? – Алекс сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Он чувствовал исходящий от Богдана жар, смешанный с запахом табака, дешёвого дезодоранта и чего-то кислого – страха? Потливости? Отчаяния? – Ты сейчас... ты дрожишь. И смотришь так, будто тебя вот-вот вырвет от этой... свободы. Богдан замер. Его маска треснула окончательно. Губы искривились в гримасе, похожей на плач. – А что ты хочешь услышать, Алекс? – его шёпот был едва слышен сквозь грохот музыки. – Что я задыхаюсь? Что каждый раз, когда ты целуешь кого-то на моих глазах «просто так, без повода», мне хочется разбить тебе лицо? Что я ненавижу этот клуб, эту музыку, этих людей? Что я ненавижу себя за то, что затащил тебя сюда? За то, что превратил нас... в это? – Он ткнул пальцем в пространство между ними, где висела невысказанная годами ложь, притворство и та самая зависимость – не от мнения абстрактных «других», а от мнения друг друга. От страха показаться слабым, нуждающимся, обычным. Алекс почувствовал, как что-то внутри него рвётся. Какая-то плотина. Он видел боль в глазах Богдана – настоящую, невыдуманную, дикую. Ту самую боль, которую они оба глушили вечеринками, изменами, позёрством. Боль, которая была единственной искренней вещью в этом фарсе. – Мы же закрывали глаза, – прошептал Алекс, вспоминая свою Таню, её натянутые улыбки, её молчаливое знание о его ночах с Богданом и не только. Вспоминая, как он сам закрывал глаза на то, что Богдан ищет в его объятиях не просто адреналин, а спасение от той же пустоты. – Мы оба. Как дураки. Потому что... потому что страшно. – Страшно что? – Богдан бросил сигарету на пол, раздавил её каблуком с яростью, направленной куда-то внутрь себя. – Признать, что мы... что я...? – Он не договорил. Слова «люблю», «боюсь потерять», «нуждаюсь» были запретными. Они пахли слабостью. Они относились к тем «каждым вторым», которыми они так отчаянно пытались не быть. Алекс закрыл расстояние. Не для поцелуя. Не для драки. Он просто встал так близко, что их груди почти касались, дыхание смешивалось – прерывистое, неровное. Он положил руку Богдану на грудь, под ключицу, туда, где билось бешено сердце. Рука была липкой от чужих прикосновений, но под пальцами он чувствовал знакомый жар, знакомый ритм паники. Искренность. – Посмотри вниз, Бодя, – Алекс прошептал, его голос сорвался. – Куда мы катимся? Зачем? Он не ждал ответа. Ответа не было. Было только это: липкий пол под ногами, гул бессмысленной музыки, отголоски чужой драмы за дверью и они двое. Два «не таких, как каждый второй», стоящие посреди руин собственной лжи, задыхающиеся от радиоактивного пепла сгоревших иллюзий. Богдан не отстранился. Его рука медленно, неуверенно поднялась и легла поверх руки Алекса, прижимая её сильнее к своей груди, как будто пытаясь удержать что-то ускользающее или заглушить боль. Его пальцы сжались вокруг запястья Алекса – не больно, а отчаянно. В его глазах, наконец, не было маски. Была только нагая, неприкрытая, жуткая искренность потерянности и страха. Они стояли так, в звенящем диссонансе с рёвом клуба, два человека в гардеробной склепа своих амбиций, держась друг за друга не в порыве страсти, а в последнем прибежище перед полным падением в ту бездну, которую сами и вырыли. Путь назад был завален пеплом. Путь вперёд – неясен. Оставалось только это прикосновение, эта дрожь, это признание в глазах друг друга – они катятся. Быстро. И дна не видно. А музыка за стеной выла свой бессердечный припев, под который так удобно было падать.