Fourth of July

Это началось достаточно давно. Ну, если считать, что шесть лет — это давно. А когда тебе двадцать два, события двухлетней давности уже кажутся чем-то из прошлой жизни. У Сала именно такое ощущение складывалось о его годах в апартаментах Эдисона. Хотя все началось именно в тех обшарпанных стенах. В его старой комнате, среди подростковой неуверенности в себе, неловких прикосновений, ухмылок и… Лучше обо всем по порядку. Салли никогда бы не стал художником, сколько бы Ларри и Эш не старались научить его рисовать, зато смог стать музыкантом. Он рано познакомился с гитарой и панком. Сначала, Фишер лишь играл любимые песни, но этого стало мало. К моменту переезда в апартаменты он уже не раз пытался написать собственную музыку и тексты. Но затея проваливалась с завидной регулярностью, даже не смотря на маниакальное упорство. Каждый раз оказывалось, что нужна была искра. Сал не мог понять, откуда любимые исполнители берут эти сильные эмоции, которые делают всю магию. Яркие воспоминания из его жизни никак не вдохновляли на создание чего-то красивого. Все яркие воспоминания из его жизни скорее были вспышками боли настолько сильной, что он продолжал плохо спать по ночам. Парню хотелось принести в мир противоположность собственного уродства – искреннее тепло.  Творческий ступор продолжался ровно до переезда в апартаменты. Ровно до начала дружбы с длинноволосым, живущим в подвале со своей матерью, Ларри. Им было по пятнадцать, они были маленькие и дурные. Им не нужно было много времени вместе, чтобы стать безумно близкими. Все могло бы и дальше спокойно плыть по течению. Просто два братана, которые постоянно тусуются вместе, гоняются за демонами по апартаментам, играют в приставку, слушают метал на полной громкости. Если бы не их второе лето вместе. Проклятое лето, которому Сал посвятил слишком много музыки и своих мыслей. Лето 1993 – Да ты совсем конченный, какой я блять пират? – Ну один глаз у тебя стеклянный, только повязки не хватает. – Тогда ты попугай на моем плече, клюв по размеру подходит. – Хорош, один-один. Полные подростковой дури и уверенные, что в свои семнадцать знают все о жизни, друзья очень хотели чего-нибудь натворить. Но с первых дней июня стояла страшная жара, из-за которой они почти не выбирались из дома и вели ночной образ жизни. Только погода и спасала соседей от постоянного дебоша. И тот факт, что малолетние организмы плохо переваривали дешевый алкоголь. Ларри выглядел достаточно взрослым, чтобы обмануть женщину в круглосуточном на заправке, только денег на что-то приличное у них естественно не было. А вот желания напиться всегда хватало. Попойки начинались с исследования привычных занятий только под градусом. Они играли в приставку, смотрели фильмы, рисовали, последнее особенно нравилось Ларри. Его навык не менялся даже после половины бутылки, зато у Сала открывался настоящий талант художника-абстракциониста, там Кандинский нервно курил в сторонке. А когда алкоголь подходил к концу, начинались более раскрепощенные занятия. – Хватит ржать, за мной может будущее современного искусства, плакать потом будешь и умолять к себе под крылышко взять. Сал окунул кисть в стакан с водой бурого цвета, чтобы потянуться за своим бокалом. Сегодня они вытащили сервиз с верхней полки. «Это культурное распитие спиртных напитков, а не какие-то посиделки грязной челяди.» Фишер ощущал во рту уже только привкус сладкого сока, хотя его в «отвертке» было сильно меньше. Лицо, его реальное, пьяное настолько, что протез стал душным и от него пришлось избавиться еще час назад, кривиться. На листе перед ним расплывалось пятно плохо смешанных красок, которые даже при большой фантазии сложно было сложить в хоть какой-то образ. А ведь Лари рисовал тоже самое – на его бумаге красовался разноцветный закат. – Да, так и вижу, как на коленях приползаю весь в слезах. – парень смеется, отпивая еще алкоголя. Глаза у обоих блестят. Салли отодвигает от себя художественные принадлежности, чудом не разлив грязную воду. Двигается ближе к другу, опустошает бокал и ставит его где-то рядом с собой. Нельзя столько пить, в голове скачут мысли, тело ватное, еле слушается. Фишеру пришлось предельно сосредоточиться, чтобы его рука медленно подползла к бедру Ларри. Взгляд томный, скользит по смуглому лицу, чтобы остановиться на губах. – Разрешаю начинать ползать передо мной на коленях уже сейчас. Крупная ладонь ложиться на подбородок Сала и притягивает ближе. А парень только этого и ждал, сам льнет к жару чужого тела. Без стеснения распускает руки, которые покалывает от предвкушения, хватается за высокие плечи. Джонсон сверху вниз заглядывает в голубые глаза, держит крепко. – Мечтай. Они целуются неумело, но до животного жадно, сталкиваясь зубами. Отрываются лишь на пару секунд, чтобы глотнуть кислорода и вернуться взаимному пожиранию друг друга. Ларри прижимает парня еще ближе, его пальцы с нажимом мнут чужую талию. Фишер на это может только особенно задушено простонать. Сначала все происходило только по пьяни и никак после не комментировалось. Но на трезвую голову, что одному, что другому приходили ровно те же мысли. Джонсон оказался посмелее друга и первый взял его за руку во время просмотра «Оно». – Что от страха уже наложил в штаны? – Нахуй иди – он уже хотел вернуть ладонь на прежнее место, но Сал не дал разорвать прикосновение. – Я обязательно воспользуюсь этим предложением. Даже маска не могла скрыть, насколько широко парень улыбнулся. Он подмигнул здоровым глазом и, придвинувшись ближе, улегся Лари на плечо. Оказалось, что смотреть фильмы в обнимку гораздо приятнее. А еще целоваться без пьяного онемения конечностей, но это распространяется исключительно на них двоих. Фишер пишет свою первую песню через два дня после. Он называет ее «XO» и это лучшая из всех предыдущих попыток. I comb the crowd and pick you out My mouth moves too fast for you to figure it out It starts eyes closed to fingers crossed To I swear, I say* 4 июля 1992 – Эшли зовет вечером смотреть салюты с ней, Тодом и Нилом, что ответить? Из окна сквозит свежий утренний ветерок, от которого по телу бегут мурашки. Солнце пока еще ласково гладит подвальную комнату. Ларри лениво повернулся с одного бока на другой, натягивая одеяло до носа. Длинная рука выползает, нашаривая щуплое тело рядом. Теплая ладонь хватает Сала поперек груди, но покрывалом не делиться, гадина. – Да впадлу тащиться со всеми, можем в домике на дереве потусить. Фишер печатает сообщение, агрессивно клацая по кнопкам. Звонко захлопывает телефон и кладет на пол рядом с кроватью. Пинает друга рядом с собой, пытается пролезть ногами поближе к теплу. Челка лезет в глаза, но это не мешает видеть довольное лицо напротив. Они валяются в постели чуть ли не до того момента, как солнце начинает клониться к горизонту. Небо кажется особенно красивым, то ли от ярких цветов, то ли от атмосферы праздника, а может важно вместе с кем ты на все это смотришь? В домике на дереве все еще душно после жаркого дня, но Джонсон все равно прижимается к чужому телу, липкому от пота. Ему плевать, он сам, как мокрый пес. Даже целоваться не лезет, потому что момент слишком хороший. Сал сопит ему в шею. Можно так на всю оставшуюся жизнь замереть и наслаждаться. Салюты оглушают грохотом, ослепляют всплеском ярких красок на потемневшем фоне. Они видят блестящие взрывы в глазах друг друга. Удивительно комфортное молчание никто не прерывает. Все и так ясно, зачем говорить? Осень 1993 Лето заканчивается неожиданно. Продолжает стоять удушающая жара, но календарь прозрачно намекает на начало осени и учебного года. Им приходиться разойтись по квартирам. Расстояние в четыре этажа кажется бесконечным. Сразу же вспоминается традиция использовать рации, которые три месяца пылились без дела. – Как погодка там наверху? ­­­­­­­­­­­­­­­­– Подземным жителям такие погодные условия во снах сняться. Как только начинается школа, вся магия пропадает. Сначала это кажется логичным, что они должны держаться на расстоянии. В Ноксфеле сплетни начинаются если ты чихнул больше двух раз в чью-то сторону. Стоит взяться за руки, и через два часа об этом будет знать весь город. Салу хватает переглядок, Ларри хватает записочек на полях. А дома обоих ждут дела, а еще и с остальной компанией так много причин увидеться. Постепенно все возвращается к заводским настройкам, будто ничего между ними никогда не было. Они гуляют, как друзья. Они ходят в кино, как друзья. Они играют в приставку, как друзья. Они шутят, как друзья. Как друзья без привилегий. Фишер продолжает писать песни. Продолжает писать в стол, ведь среди черновиков нет чего-то особенного, того самого идеала. Но “Thnks Fr Th Mmrs” хороша. Там есть откровенность, возможно даже излишняя. Там есть все, о чем Сал не может сказать вслух, да хотя бы самому себе честно признаться. Например, его отчаяние, его боль, его чувства, которые он осознал слишком поздно. ­­­­­­­­­­­­­­­­I'm looking forward to the future But my eyesight is going bad And this crystal ball It's always cloudy except for (except for) When you look into the past (look into the past) One night stand (one night stand off) One night and one more time Thanks for the memories** Лето 1995 Можно было бы подумать, что к тому моменту прошло уже достаточно времени. Пора было двигаться дальше. Именно это Сал и делал, ну точнее убеждал себя, что именно так он и делает. Его вообще не волнует его лучший друг. То есть вы не так поняли, волнует конечно! В исключительно платоническом смысле этого слова. Просто Фишер бесконечно рад, что они на какое-то время перестали жить в одном здании. Теперь они на расстоянии. Так гораздо легче делать вид, что все совершенно в норме последние два года. Настолько легче, что ему иногда правда кажутся придуманными все эти чувства. Сал совсем не ловит каждое слово Лари при встрече, будто старается напиться после долгой жажды. Сал совсем не хранит смешные записки Ларри, которые тот любит совать ему в карманы или рюкзак. Сал совсем не покрывается красными пятнами от любого случайного прикосновения. Во время летних каникул Эшли возвращается в Нокфел и вся компания решает выбраться в бар. Фишер соглашается без единого сомнения, это же такой повод переключиться. Они собираются в квартире, чтобы заранее начать выпивать и не тратиться на дорогой алкоголь. Вы видели цены на шоты? Это обдираловка, а скидок по студенческому почему-то нет. – Первый тост за возвращение блудной подруги! – Ларри поднимает стакан под общее улюлюкание. Заведение вибрирует от музыки и шума голосов. Свет мигает разными цветами, окрашивая лица странными оттенками. Повеселевшие, они сливаются с толпой. Тод с Нилом двигаются к импровизированному танцполу, Эш стремительно пробирается к барной стойке, коротко бросая: «Я пошла разводить мужиков на коктейли». Сал остается с Ларри. Сначала ему кажется, что он просто не успел придумать отговорку и уйти с кем-то из друзей, но это неправда и пьяный Фишер это прекрасно осознает. Алкоголь делает все вокруг мутным. Песня, играющая на пределе громкости откровенное дерьмо. Какая к черту разница, когда Джонсон наклоняется, максимально приближаясь к уху, аж мурашки от его дыхания пробегают по телу. Он просто искрометно комментирует вкус местного диджея. Просто отпускает дурную шутку. Голубые волосы на затылке встают дыбом, а картинки, проносящиеся перед глазами, настолько извращенные, что сценаристам фильмов для взрослых стоило бы быстрее записывать. Нужно отодвинуться хотя бы на сантиметр, иначе он не сдержится и прижмется к высокой фигуре, которая всегда так идеально сочеталась с тощим телом. Возможно, здесь вмешалось божье проведение, но именно в этот момент вернулась Эшли, победоносно демонстрируя изящный бокал с фиолетовой жидкостью. – Как отобрать конфету у ребенка! Божечки, мальчики, снимите себе комнату. Ларри только хищно ухмыляется, не отходит, глядит сверху вниз. – Если очень завидно, можешь присоединяться. – Мой ментальный член никогда на тебя не встанет, Джонсон. Салу до одури жарко, по спине течет капелька пота, под протезом чертов парник. Это все духота тесного помещения и кучи народа, определенно. Он хватается за предплечье друга, иначе он точно грохнется в обморок толи от недостатка кислорода, толи от перевозбуждения. – А почему ты меня не спросил? Я может не хочу тебя делить с кем-то. Ларри откровенно ржет, уткнувшись в шею Сала. Он же принимает радикальное решение бросить пить, прямо вот сейчас. И он честно соблюдает этот завет следующие два года. Вместо алкоголя Салли написал столько музыки, что хватило бы на три полноценных альбома. По-настоящему ему нравиться только «Where the party go». Сал пишет ее ради эксперимента, как посвящение романтической комедии, который посмотрел под давлением Тода с Нилом. Он специально использует женские местоимения. Этим безуспешно убеждает себя, мол это никак не связано с одним длинноволосым любителем металла. Yeah I know l expect too much And not enough all at once You know I only wanted fun Then you got me all fucked up on love Oh, I looked for your name on the Ouija board And you're naked magic, oh dear Lord*** Весна 1996 Он написал ноль песен за последние три месяца. И ему начинает казаться, что все нормально. Ему совершенно плевать на Ларри. Если речь идет о его мнении относительно Фишера. Только если речь об этом. Сал приглашает Эш на свидание, когда она окончательно возвращается в Нокфел. Это кажется довольно логичным. Между ними будто всегда была взаимная симпатия. И почему же тогда не начать уже хоть куда-то двигаться. По крайней мере именно так Фишер думает, когда в очередной раз жадно ловит взглядом движения Ларри, пока они ужинают все вместе на дне рождения Тода. Единственным светом в темной комнате служит лава лампа на прикроватной тумбе. Неоново-фиолетовый цвет скользит по одежде, разбросанной на полу, по смятым простыням. Эш шумно дышит, над ней нависает копна голубых волос. Она чувствует на себе чужие ледяные руки, от которых по всему телу бегут мурашки. Кровать скрипит от резких толчков, воздух тяжелеет. Все происходит практически механически. Никакой страсти, никакого безудержного желания. Сал устало валиться рядом с разгорячённым телом его девушки. Поворачивает голову, чтобы найти зеленые глаза, которые пристально смотрят ему прямо в душу. Его желудок сжимает отчаянная тревога. Что Салли сделал не так? – Все хорошо? Ее лицо ровное, лишь тень серьезности ложиться, пока Эшли говорит. – Скажи честно, я тебе нравлюсь? – Конечно, – он очень старается скрыть волнение в голосе. – Нет, ответь честно, я привлекаю тебя в романтическом плане? – Конечно, что за вопросы вообще? – Хорошо, – она садиться, прижимается спиной к стене, складывая руки в попытке прикрыть голую грудь, – а есть еще кто-то кто тебе нравится в этом смысле? Это не допрос, не сцена ревности, я хочу знать честный ответ. Он отворачивается, смотрит на то, как цветная жидкость медленно плавает в лампе. А как на такое можно честно отвечать, когда твой ответ — это жалкий кивок? Сал хочет сжаться до размеров песчинки, лишь бы избавиться от стыда, который скребет изнутри острыми когтями. – Знаешь, мне с самого начала казалось глупой идеей. Из нас получаются охринительные друзья, но не более. Теплая рука нежно проводит по голубой челке, спускается к щеке, покрытой грубыми шрамами. Она поворачивает лицо Фишера к себе, целует в лоб. – Я думал, что из нас что-то получиться, правда. – Не надо врать, у тебя это всегда плохо получалось. Особенно себе не ври, я хочу, чтобы ты был самым счастливым мальчиком в Джерси. И это будет явно не со мной. – Я не заслужил тебя, даже как подругу не заслужил. Сал тяжело вздыхает, пряча лицо в подушке. Почему его окружают такие замечательные люди, а он ведет себя по-мудацки. Опять пытался сбежать от очевидного и каким мерзким способом. Использовал по-настоящему дорогого человека в угоду эскапизма. Лучше бы дальше музыку писал. – Возможно, вполне возможно, но бежать поздно. – Ты знаешь кто мне нравится? – Да, я не слепая. Они еще долго говорят. Впервые Салли с кем-то обсуждает лето девяносто третьего. После он пишет «I Don’t Care» и почти даже гордиться собой. I don't care what you think As long as it's about me The best of us can find happiness in misery I said I don't care what you think As long as it's about me The best of us can find happiness in misery Ohh**** Лето 1997 Та самая вершина творения рождается спустя пять лет с начала его чувств. Салу двадцать два и теперь ему хватает мозгов хотя бы не отрицать свои эмоции. Это совершенно не значит, что он перестал ощущать себя жалким. Вся ситуация навязывает ощущение беспросветной дурости. Фишер до сих пор пишет песни про интрижку со своим лучшим другом, которая произошла вечность назад. Но тем летом они были огнем, фейерверком на день независимости. И каким ребенком он был, что ему было совершенно плевать на взаимность, на серьезность их отношений. Эти замыленные воспоминаний навсегда останутся его любимым «что если?..» и самым лучшим «я никогда не узнаю». За такое пора даже попросить прощения, потому что все его тексты о Ларри. Просто ему периодически становиться одиноко. It was the fourth of July You and I were, you and I were fire, fire, fireworks That went off too soon And I miss you in the June gloom, too It was the fourth of July You and I were, you and I were fire, fire, fireworks I said I'd never miss you But I guess you never know***** Он записывает все свои лучшие песни на один несчастный сд-диск. Тонкий кусок пластика удерживает в себе годы бессонных ночей, слез, эмоциональных взлетов и падений. Тринадцать файлов, сорок пять минут концентрированных объяснений в любви. Все из-за одного единственного человека. Нет, неправильно, ради одного единственного человека. Сал маркером подписывает на обложке «четвертое июля». Еще два дня уходит на поиск подходящего повода передать запись. Будто если это будет подходящий момент, то душа не покинет его тело в попытке избежать стыда. Отец просит зайти к нему, чтобы помочь с какой-то домашней работой. После двух часов копания с новой люстрой и примерно тридцати фраз «твою же мать, понапридумывают же», Салли спускается в подвал. Лифт привычно шумит, успокаивая разыгравшиеся нервы. Подвал такой же прохладный, как всегда, наполненный гулом плохой звукоизоляции. Ларри полностью поглощен очередной картиной. Он, сгорбившись смешивает краски, настолько сосредоточено, что Фишеру приходиться кашлянуть для привлечения внимания. – О, привет! Я видимо совсем увлёкся, соррян, – парень всем телом поворачивается к другу, изучает, прежде чем продолжить. – Что-то хотел или..? – Да, отцу помогал вешать лампу, решил зайти. Хотел как раз тебе диск занести. Я говорил вроде, что пытался песни писать, вот парочка, послушаешь, когда время будет? – Конечно, чувак, что за вопросы, обязательно! Тонкий конверт ложиться на заваленный мусором, в той же степени, что и нужными вещами, стол. Сал быстро прощается, больше сдерживать тремор рук было невыносимо. Он вполне прекрасно справляется с отвлечением себя от ожидания очевидного. Квартира последний раз так блестела в день переезда. Ему уже почти искренне плевать на реакцию. Этот дурик может вообще не поймет к чему это все, просто послушает и оценит музыку, с него станется. Может так будет даже лучше. Сал уже чувствует, как с плеч свалился огромный груз, который годами заставлял складываться пополам от напряжения. Естественно, метафорически говоря, поскольку сейчас его спина ноет от долгой уборки. Он вздрагивает и почти роняет бокал из мыльных рук, когда звонок разрывает протяжным стоном. Выругавшись, наскоро вытирает влагу полотенцем и идет в коридор. Сала учили смотреть в глазок прежде, чем открывать, но он просто распахивает дверь, чтобы найти там длинную фигуру Джонсона, продолжавшего долбить по кнопке звонка. – Привет. Фишер бесконечно рад, что сейчас на нем протез, иначе бы отчетливо увидеть тень испуга, пробежавшую по искалеченному лицу. Ларри наконец перестает мучить их обоих протяжным звоном, складывает руки на груди, принимая грозный вид. – Привет. Разреши, я зайду, не хочу давать соседям тему для сплетен. Он уверенно переступает порог и захлопывает за собой дверь. Карие глаза впиваются в голубую челку, за которой Сал надеется спрятаться. В горле стоит комок, по желудку волнами поднимается тревога. Зачем только повелся на этот жалкий порыв исповедаться? Наивная мечта отпустить, оборачивается чем-то гораздо более разрушающим. Дыхание сбивается, когда чужие ладони превращаются в кулаки. – Почему ты мать твою ничего не говорил? – Почему все сегодня упоминают именно мою мать, дайте женщине упокоится с миром! – оно само вырывается раньше, чем Фишер успевает подумать. – Хорошо, какого блять хуя, ты мне ничего не говорил? Это самое тупое говно, что только между нами происходило. – А как сказать то? Мне семнадцать было, в учебнике по алгебре не написано, как объясняться в чувствах твоему лучшему другу, с которым вы трахались три месяца, а потом перестали! – голос переходит на крик – Я сам блять не знал ничего тогда! И откуда я должен был знать, как ты отреагируешь? Ларри сжимает и разжимает кулаки, шумно выдыхает, подходит ближе и бережно поднимает лицо Сала за подбородок. Голубой глаз, единственный живой, блестит от слез. – Я должен был догадаться еще в прошлом году. – Почему? – Когда вы с Эш расстались она мне сказала, что тебе уже много лет нравится кто-то другой. Их обоих разрывает от истерического смеха. Фишер облокачивается на чужую широкую грудь. Немного забытое чувство – быть настолько рядом. Но это ощущается так правильно. Ларри гладит голубую макушку. – И рассказывай ей секреты после этого. – Песни, кстати, охуенные и все про меня. Не стоило так кормить мое самолюбие, знаешь? – Да пошел ты на хуй. – С удовольствием.