Леся

Дождь закончился несколько минут назад, прохладный ветер из приоткрытого окна обдувал вспотевшие, разгорячённые тела, и становилось свежо. С Лесей Витя проводил почти всё время, в течение которого её родители или мама Вити куда-нибудь надолго отлучались из дома. Встречались то у неё, то у него. И в последнее время Витя стал чаще замечать за собой, что его интересуют не только её губы или ноги. Ему всё сильнее хотелось завести такой разговор, в котором Леся поделится с ним тем, что важно для неё. Теми тайнами, которые она хранит только для самых близких людей. Витя хотел знать её лучше – с этими мыслями он завтракал, толкался плечами в курилке, жевал кончик ручки на парах. С этими мыслями он мчался к остановке, чтобы как можно скорее увидеть Лесю. Витя хотел знать её лучше, и всё равно каждую встречу первым делом тянулся к её губам и талии. Леся, стоявшая рядом, прислонилась затылком к Витиной груди. Она, как и Витя, всё ещё сбивчиво дышала после недавнего оргазма. Витя наклонился, коснулся губами её волос, закрыл глаза, и вдруг понял, что только ради таких касаний был готов каждый день бежать под ливнем к Лесиному дому, разбрызгивая вокруг себя кроссовками воду в лужах. В очередной раз Витя огорчился тому, что они с Лесей не имели возможности выйти на прогулку вдвоём. Ему было можно. Ей тоже. Но она не могла позволить себе прямо сейчас заявиться на улицу в таком виде, а Вите нельзя было рядом с ней стоять – это ещё сильнее усугубило бы проблему. Поэтому домой он шёл один, перед этим дольше обычного задержав Лесины руки в своих на прощание.

***

Витя хотел знать Лесю лучше. Когда она позвонила Вите сама, он на радостях едва не опрокинул на себя тарелку с горячей солянкой. Мама, крошившая укроп в кастрюлю, вздохнула и покрутила пальцем у виска, а Витя ускакал в свою комнату. С громким хлопком закрыл дверь и прислонился к подоконнику, представляя, как будет говорить с Лесей, мечтательно разглядывая заплывшее персиковой дымкой небо. Провёл вверх по экрану, принимая вызов, и, не дожидаясь, пока Леся заговорит первая, громко сказал «привет». -Добрый вечер. – Леся поздоровалась с улыбкой – можно было понять по одному голосу. – Хочешь в гости? -Хочу, - тут же отозвался Витя. – Сейчас, что ли? А как? У тебя же родители дома. -И что? Я тебя не трахаться зову. -Ну... – Витю уже не интересовали никакие закаты. Он задумчиво уставился в стену. – Ничего. Можно, только... Всё же вообще по-другому будет. -Будет. Ты хочешь или нет? – Лесиной улыбки и след простыл; она задавала вопрос настороженно, будто была намерена уличить Витю в чём-то плохом. -Хочу. Хочу, конечно. Ты же знаешь. -И в чём тогда проблема? -В том, что... – Витя опасливо обернулся на дверь. Заговорил почти шёпотом: - Я не могу вот так вот сразу – раз, и всё. Мне подумать нужно. И подготовиться. Леся вздохнула. -Думай. И готовься побыстрее. Потому что я так больше не могу. Внутри всё замерло. Витя никогда об этом не думал. Он привык, что Леся есть всегда, что они каждый день с равной силой скучают друг по другу и с одинаковым отсутствием терпения ждут встречи. Леся всегда была ему рада. Всегда крепко обнимала и смеялась в шею. Витя никогда не думал о том, что что-то может быть по-другому. Подумал. Стало жутко. Словно всё это время он не осознавал, что с ним происходит, а потом взял и осознал. Витя ей про это не говорил, и не хотел даже думать о том, что она может так ничего и не понять. -Ты про что? – с трудом выдавил он. -Про то, что меня достало от всех по квартирам шкериться. – Одновременно с голосом Леси гремела посуда. Она прокашлялась и добавила: – Это всё уже слишком затянулось. Витя понимал, о чём она говорит. Но какой же сильный страх он испытывал, когда представлял, как возьмёт и поменяет свой привычный распорядок жизни. Так, конечно, будет проще и Лесе, и ему самому. Они даже смогут выйти на прогулку. А как объясняться перед мамой? Как говорить об этом с одногруппниками? Мама, кричавшая ему с кухни об остывающем супе, уже давно знала про Лесю. Точнее, знала факт существования Леси. Потому что как-то раз нашла у него под матрасом свёрток из кружевного топика, трусов и капроновых колготок. Тогда она, нахмурившись, взяла их в руки. Витя, стоявший за её спиной, готов был умереть от стыда, когда в довершение из складок чёрной ткани выпали красная помада и наполовину пустой тюбик смазки. Леся хранила эти вещи у Вити, чтобы не беспокоиться о том, что их найдут её родители. И Витя, с покрасневшими щеками переминаясь с ноги на ногу, подумал тогда – может, нахрен эти их строгость и мораль? К огромному облегчению, мама никак не прокомментировала случившееся – пару секунд повертела вещи в руках, кивнула и отложила на место. Наверное, кивком она подтвердила себе, что новость о девушке сына её устраивает. Что эта новость была для неё приемлема. Что не отчислили, не подсел на бухло или травку, не загремел в тюрьму – и на том спасибо. Маме был известен факт существования Леси, но про саму Лесю она ничего не знала. Поначалу пыталась выудить у Вити информацию. С напускной лаской гладила сына по голове, приговаривая «я не буду ругаться» и «мне тоже нужно быть в курсе». Это была ловушка. И посвящать маму в подробности личной жизни Витя не был готов даже под таким давлением. Он упорно молчал, сжимая губы, чтобы точно ничего не вырвалось, и постепенно мама примирилась с его скрытностью. Разве что поинтересовалась однажды: «Скажи хоть, как зовут девочку твою». И Витя ответил: «Леся». Всё равно маме это ничего не дало. Витя знал не намного больше мамы. Когда они с Лесей были вдвоём, она рассуждала о чём-нибудь, шутила, расспрашивала Витю про него самого. И – ни слова о себе, о собственной жизни. Одногруппники видели и знали даже меньше, чем мама – лишь случайный, смазанный след помады на Витиной шее. Но они видели. И знали. Витя стоял и смотрел, как небо меняло окрас, а в окнах дома напротив включался свет. Солянка, наверное, давно остыла. И Леся уже положила трубку.

***

Живя своей уже привычной жизнью, Витя был уверен, что у них с Лесей всё нормально. Только после её «это всё уже слишком затянулось» и «я так больше не могу» он стал задумываться о том, насколько же Лесе не было нормально. Порой он сам ловил себя на мысли, что хотел кое-что поменять, но Леся – как Витя думал – не изъявляла желание, и он сам откладывал это в долгий ящик. Когда-нибудь потом. Когда-нибудь, но не сейчас. Если это вообще будет нужно. Только это «когда-нибудь потом» уже наступило. Леся ждала его – уже не так, как раньше, а по-другому, по-новому. Витя давно хотел поменять кое-что в их отношениях, это желание тихонько и непрерывно фонило в его мыслях, но Леся проводила с ним время только в своём образе Леси, и другая, куда более повседневная и настоящая часть её жизни была отрезана от Вити. Вернее, сам Витя был наглухо отрезан от неё. Поэтому, засыпая в кровати или сидя на скучных парах, он воображал себе, чем Леся занимается дома. Ему думалось, что её мягкие светлые волосы затянуты в маленький хвостик на затылке или слегка растрёпаны. Что дома она носит свободную, чуть помятую футболку. Витя представлял, что они проводят каждый день вместе – вот так. Представлял Лесин профиль в тёплом свете торшера, её вздёрнутый нос, её лицо без косметики. И он тоже был рядом с ней в этих мечтах – в своих домашних спортивках, растянутых на коленках. Только застиранную до дыр майку надо будет сменить на что-нибудь приличное. От одних мыслей об этом и о том, что Леся хочет того же самого, в груди что-то затрепыхалось, как бумажный самолётик, бывает, резко и эффектно взмывает вверх перед долгим, плавным парением... -Миньков! Витя проглядел, когда преподавательница успела нарисоваться прямо перед его партой. – Тебе уши сквозняком просвистело? – продолжила она. По аудитории вразнобой пронеслись смешки. -А у него любовь! – выкрикнул кто-то с соседнего ряда. Витя клацнул зубами. Всего лишь несколько месяцев назад так же краснел перед мамой, и вот опять. -Ты слышал, что я у тебя спросила? Нет, он не слышал, он вообще ничего не слышал, преподавательница с усталым видом черкнула на листке какую-то пометку – может быть, она вообще влепила ему пару, и Вите было как-то не до этого.

***

Одна из дверей на третьем этаже была прикрыта не до конца, жёлтый свет прихожей виднелся сквозь узкую щель. Леся ждала Витю и курила у открытого окна в подъезде – в пролёте между третьим и четвёртым этажом. Услышав шаги, обернулась через плечо. Она, как Витя и ожидал, была без косметики, в джинсах и обычной толстовке. Встретившись с Витей взглядом, улыбнулась – едва различимо. Спросила, одновременно выдыхая дым прерывистым потоком: -Что надумал? Витя не готовился к этому разговору. К такому, наверное, вообще нельзя быть полностью готовым. Он раскрыл рот и внезапно понял, что уже не может называть Лесю этим именем. Она была Лесей до того момента, пока не стирала макияж и не вылезала из обтягивающей кружевной одежды. Стоило ей покинуть Витину квартиру или выпроводить Витю из своей – у неё начиналась совершенно другая жизнь. И сейчас перед Витей не Леся. Вообще не она. Дошло так внезапно, что Витя завис с открытым ртом и разведёнными в стороны руками: Леси не было вообще. Точнее, она была, но не в том виде, в котором Витя приучился о ней думать. Она была образом, понятием, идеей. Но она не была человеком. -Да чё ты застыл? – перед носом Вити пощёлкали пальцами. Пальцы другой руки тёрли помятый окурок. -Я всё понял. -Что понял? Витя понял, что ответы на мучившие его вопросы постепенно приходили сами собой. Ему открылось так много всего, что он даже не знал, с чего лучше начать. Витя обязательно расскажет, что у них двоих действительно всё будет по-другому. Что думать и готовиться он уже не хочет – он хочет что-нибудь делать. Что теперь Витя наконец-то расспросит как можно больше о чужой жизни. Что безвылазно торчать дома больше не придётся – они вдвоём теперь могут появляться в компании общих знакомых, которым вовсе не обязательно знать, кто оставил тот след помады на Витиной шее. Из квартиры с приоткрытой дверью на третьем донёсся крик: -Хватит уже там торчать! Лёша, дверь бы хоть закрыл! Весь подъезд провонял! Дверь с протяжным скрипом распахнулась полностью. Выглянула женщина с полотенцем на голове. Посмотрела на них снизу вверх. Витя сказал со всем уважением, которое только смог из себя выдавить: -Здравствуйте. Мама Лёши встретила Витю холодной улыбкой. Сдержанно ответила на приветствие и пригласила поужинать. Пока Лёша тихо хихикал у Вити за спиной, Витя довёл до конца мысль – что крысёныш с соседнего ряда, спизданувший про любовь, вообще-то, был прав. Это, пожалуй, и было самым главным. Поэтому Витя бросил взгляд на закрытую дверь квартиры и сказал без сомнения: -Я тебя люблю. Вот что я понял. Лёша резко перестал смеяться и замолчал. Его пальцы разжались, окурок выпал на пол подъезда к их кроссовкам. Дверь снова открылась – Лёшина мама была уже без полотенца, её волосы слиплись от влаги в блестящие пряди. -И чего вы встали? Я говорю, есть идите. Котлеты с картошкой уже готовы. Лёша переложил окурок в стоящую на полу чумазую консервную банку. Скоро он, конечно, ответит. Если всё остальное не перестало быть важным, то, по крайней мере, потеряло огромную часть от своей важности. Родителям и одногруппникам можно будет что-нибудь наплести – так, как Витя уже приноровился это делать. После котлет и картошки они, может быть, пойдут гулять – вдвоём. Потому что им больше не нужно шкериться по квартирам.