На пуантах на льду

— Ты… танцуешь для меня? Голос ещё звенел в воздухе, когда Эрика резко обернулась. Свет фонаря остался позади, и теперь всё, что она видела — это серебристая фигура на фоне белизны. Сначала она подумала, что это сон. Слишком красиво, слишком нереально: мальчик с белыми волосами, как иней на стекле, с глазами цвета замёрзшего неба. Он стоял прямо на льду — и казался частью зимы. Эрика молчала. Она выглядела чужой в этом белом, сверкающем мире — и в то же время, как будто принадлежала ему. На ней было старое, серое пальто, которое болталось на плечах свободно и уже начинало промокать у подола. Тонкие балетные колготки не защищали от холода, но она не дрожала. Под пальто — простая бежевая Толстовка и светло-розовая балетная юбка с полупрозрачными складками, заледеневшими по краям. На ногах — её потрёпанные, будто пережившие войну, пуанты, перевязанные лентами, уже не идеальными, но всё ещё держащими форму. Каштановые волосы Эрики были собраны в небрежный балетный пучок, но несколько прядей выбились и липли к щекам. Снег застревал в волосах, будто пытался украсить её. Лицо — бледное, с лёгкой вуалью усталости. Под глазами — синеватые тени, губы — потрескавшиеся, но взгляд... В нём жила странная, глубокая жизнь. Взгляд не девочки, которая хочет стать примой. Взгляд человека, которому приходилось держать себя в руках, когда никто не замечал, что она падает. — Я не знала, что здесь кто-то есть, — тихо ответила она. — Я — тоже, — отозвался он, делая шаг ближе. Лёд не издал ни звука. Он шёл легко, будто скользил. — Но ты… ты танцевала. Так, как будто это был твой мир. Эрика отвела взгляд. Её сердце всё ещё билось в груди. Она не боялась — скорее, чувствовала странную настороженность. Как перед выходом на сцену: ты знаешь, что репетировал сто раз, но всё равно внутри — пустота, готовая наполниться. — Я просто не могла спать, — сказала она. — Здесь тихо. Он кивнул, словно понимал. Потом опустился на корточки и провёл пальцами по льду. Там, где прошлись его руки, заструились тонкие узоры — снежинки, звёзды, ветки деревьев. Эрика замерла. — Кто ты? Он посмотрел на неё. Не с вызовом. Не с насмешкой. С интересом. Как будто искал, сможет ли она увидеть правду. — Джек, — просто сказал он. — Джек Фрост. — Ты шутишь? — спросила она, приподняв бровь. — Всегда, — он усмехнулся. — Но не сейчас. Она хмыкнула. Снег снова начал кружиться, но не падал — он, казалось, слушал их. — Ты не испугалась, — заметил он. — Обычно люди либо кричат, либо проходят сквозь меня. — Может, я просто очень уставшая. Или очень одинокая. Он замолчал. Снег снова начал кружиться, но не падал — он, казалось, слушал их. — Я знаю, что это такое, — тихо произнёс Джек. — Быть на льду в одиночестве. Смотреть, как все бегут, занятые делами, а ты стоишь, будто прозрачный. Эрика посмотрела ему в глаза. Они были не просто ледяные. В них что-то дрожало — как свет в сугробе до рассвета. — Знаешь, — сказала она, — иногда я мечтаю, чтобы лёд треснул. Чтобы я провалилась в воду и исчезла. Он не ответил сразу. Подошёл совсем близко, наклонился, и вдруг тихо — почти неслышно — произнёс: — А если бы кто-то вытащил тебя обратно? Она не знала, что сказать. Но почему-то в ту минуту ей стало легче. Словно кто-то незаметно разжал пальцы, сжимавшие её сердце. — Тогда, наверное… я бы осталась. — Хорошо, — кивнул он. — Значит, ты хочешь жить. Она кивнула в ответ. Снег шёл — медленный, кружевной. Они стояли в тишине. — Я снова приду, — сказал Джек. — Если ты будешь танцевать. Эрика чуть улыбнулась. — А если не буду? Он шагнул назад. Уже растворяясь в морозном воздухе, он шепнул: — Тогда я станцую для тебя. И исчез. Остался только ледяной след от босых ног, уходящий к самому центру озера. А Эрика осталась. С пуантами на ногах. И впервые за долгое время — с желанием дождаться утра.