Того, кого ты никогда не встречал

      — Антон, — послышался треск гальки, сминающейся под ботинками, обозначающий чужое присутствие. Городецкий дёрнул плечом и кивнул справа от себя.       — Здрасьте, дядя Ген, — прошептал Антон, зная, что его в любом случае услышат. Он не отрывал взгляда от соседней пятиэтажки, сбрасывая пепел сигареты вниз с крыши.       Снег был мелкий, почти как дождь. Последний, апрельский, за которым последуют майские дожди, и зима окончательно оставит Москву.       — Здравствуй, — прошелестел ответ, и вампир остановился рядом с Антоном, опираясь на хлипкий забор, защищающий от падений лишь номинально. — Сколько раз я говорил тебе не курить на крыше? Расшибешься же.       Антон опешил, не доводя сигарету до губ, перевёл взгляд на невозмутимого Геннадия. Тон того до того напоминал родительский, каким отчитывают нашкодивших подростков, что Городецкого охватила волна непонятной тоски и ностальгии. Улыбку, непроизвольно появившуюся на лице, как и глупое хихиканье, Антон не смог сдержать.       — Мне уже тридцать, дядь Ген! — ворчливо ответил он и тут же разразился смехом, до того по-детски звучали его собственные слова.       Взгляд Саушкина, обычно невозмутимый, окрасился теплотой и нежностью. Потянувшись, он взлохматил волосы Антона, которые и так выглядели так, будто расчёска не касалась их неделями. И вампир бы не удивился, будь это правдой — слишком долго он знал этого мальчишку.       И потому сердце, уже давно мёртвое, разрывалось при взгляде на Городецкого.       — Половину из этих тридцати ты рос на моих глазах, — вглядываясь в чужие глаза, сказал Геннадий. — Ты мой сын так же, как и Костя. И я беспокоюсь за тебя.       Антон застыл. Комок в горле был невыносимо тяжёлым, защипало в носу, а на спину словно навалилась бетонная стена.       Первый всхлип был тихим, заглушённый его собственной рукой. Последующие больше напоминали вой — отчаянный, надрывный. Воздуха не хватало, а в глазах были лишь огромные цветные кляксы. Антон в отчаянье вцепился в заборчик, медленно оседая на землю.       Окурок был вырван и потушен, а чужие руки тут же обхватили дрожащее тело, прижимая к себе. В ушах звучали лишь собственные всхлипы, но он мог ощутить, как вампир что-то говорил, качая Антона на руках, словно ребёнка.       — Я не могу-у, — завывая, скребя грудную клетку, говорил Антон. — Не могу! Это больно, больно, больно!       Геннадий сжимал дрожащее тело, прижимая к себе, гладя. Давая возможность на слёзы, сжимая челюсть до скрипа. Что, что сделали эти чёртовы Дозоры с его ребёнком?       Где этот решительный, солнечный подросток, вырвавшийся из родного города в столицу? У которого были цели и силы, который уже в пятнадцать сам вёл быт, работал и учился, при этом помогая всем, даже тем, кто не просил об этом? Где Антоша, что бегал к ним с Полиной в гости попить чай и понянчиться с Костей, смущённо отказываясь от сладостей? А диссертация, которой он горел и жил, искренне желая её защитить?       Почему всего за пять лет это солнце, этот вечный огонь, потух?       — За что они так со мной? Почему Свет такой злой? Разве есть доброта в этом всём? — по слогам, через всхлипы, спрашивал Антон. Рациональной частью он понимал, насколько глупы эти вопросы, но его сердце выло от несправедливости. — Почему я должен смиренно принять Судьбу, в которой буду навсегда несчастен?       Геннадий знал, что у него не было души — но что тогда так болело? Он прижал Антона ближе, крепко обнимая и желая никогда не выпускать. Защитить от мира, что принимал доброту Городецкого с жестоким равнодушием.

***

      Каша уже остыла, а Антон не мог заставить себя съесть даже ложку, от чего вина разливалась в его груди, словно кипяток. Чужой взгляд жёг лицо, и он не смел поднять взгляда от стола.       Костя сидел напротив, положив на разделяющий их стол книгу, которую притащил ещё неделю назад со словами, что будет читать её, пока Антон ест. К книге с того момента не прикасались.       — Передай тёте Полине спасибо, — наконец сказал Антон, отодвигая тарелку и потянувшись к пачке сигарет. Та исчезла за секунду под фырканье вампира.       — Никаких сигарет, пока ты не съешь хоть что-то, — в учительской манере ответил Костя, помотав указательным пальцем. Взгляд его был до того серьёзный и напоминал в такой момент отцовский.       — Я не голоден, — со вздохом пробормотал Антон, ложась на стол и пряча лицо в руках. — Илья поделился обедом на смене.       Костя прищурился, пытаясь найти признаки лжи в словах Городецкого, но тут же расслабился, вспомнив, что Светлые не могут солгать. Лицо вампира немного просветлело, от чего сердце Антона сжалось.       Он не собирался уточнять, что угощал Илья недели две назад.       — Сигареты отдашь? — вытянув руки, со слабой улыбкой спросил Антон, испытывая гордость от собственной маленькой победы. И этих маленьких побед становилось всё больше с каждым днём, когда он убеждал других, что всё хорошо, на деле медленно истязая самого себя.       Если остальные не замечали, что Антон был плохим человеком, и не наказывали его за это, то он сам прекрасно делал это за них.

***

      Антон терпеть не мог прикосновений людей. Его натурально тошнило от соприкосновения кожи к коже, и эти места он тёр губкой до тех пор, пока они не окрашивались кровью. Возможно, то было последствие нелюбви матери к физическим контактам — Антон мог по пальцам одной руки пересчитать, когда они обнимались. Или результат воспитания отца, когда в двенадцать лет Антону дали ощутить взрослую жизнь через постель проститутки. Да и в общем-то, весь жизненный путь Городецкого до Москвы больше походил на собирание бинго самых травмирующих событий в жизни человека.       Он говорил сам себе, что это сделало его сильнее, а дядя Гена — что у него ПТСР. Антон предпочитал в такие моменты тактическое отступление или сливание с местностью.       Так что да, попытки всего Ночного Дозора свести его со Светой были довольно неприятны.       Антон хотел сказать им всем, что Судьба — это возможность. Что даже если они идеально друг другу подходят и им суждено влюбиться, это ничего не значит. Что ему тошно смотреть на Назарову, которая с лёгкостью приняла правила игры Гесера и Ольги.       Да, они Великие. Конечно, конечно, они всегда в первую очередь будут думать о деле Света, пользуясь для этого всеми методами и людьми. И Антон даже хочет того же — победы Света — но неужели цель оправдывает средства? Разве, стремясь к этому самому Свету, они не распространяют зло, разрушая судьбы людей и причиняя боль всем — даже самим себе?       И Антон ненавидел себя за эти вопросы. Все эти понимающие, снисходительные взгляды коллег и это искреннее недоумение. «Ты всё ещё слишком человек», — говорили они ему.       А может, это вы уже перестали быть людьми? — думал Антон, и его разрывало от этих противоречий.       Антон правда, правда хотел их понять. Понять, как же они так смотрят на мир, что такого видят, чего он не замечает? Где же добро, помощь людям, простая человеческая эмпатия? Он чувствовал себя, словно птица, бьющаяся в окно. Как выбраться, как понять, как стать таким же? И Городецкий бился, бился до крови, пока не осознал.       Простые Иные позволили обломать свои крылья. Великие же всё это время были по ту сторону стекла.

***

      — Держи, — в руке Геннадия звякнула цепочка, и перед лицом Антона зависла подвеска.       — Это что? — запихивая пирожок под бдительный взгляд тёти Полины, Городецкий без раздумий принял украшение, осматривая.       Антон и раньше, ещё в школьные и студенческие годы, бывал в квартире соседей чаще, чем у себя. Сначала было неловко навязываться, но после подзатыльника от матери семейства и строгого объяснения, что у них сердце кровью обливается от одного вида на мальчишку, он наведывался к Саушкиным по любому поводу. После Инициации Светлого активные хождения прекратились на неделю, а после Антон бывал у них редко из-за работы. Но после нервного срыва на крыше Саушкины взяли Городецкого в оборот и явно не были намерены отпускать.       — Артефакт, — присаживаясь на соседний стул, объяснил Геннадий, следя за тем, как Антон рассматривал украшение. На вид — простенькая бижутерия с подвеской в виде круга, но даже не входя в Сумрак, Городецкий ощущал исходящую от него силу. — Попросил знакомую ведьму поколдовать и вернуть должок, как раз недавно была проездом в Москве.       — И что он делает? — с лёгким интересом рассматривая побрякушку, уточнил Антон. Нечасто приходится держать в руках работу Тёмной ведьмы, причём явно могущественной. Да и это позволяло не брать ещё один пирожок.       — Путает линии вероятности, — объяснил вампир, чем заслужил откровенно шокированный взгляд Городецкого. Геннадий усмехнулся, а Антон попытался быстро прикинуть, сколько же лет было его соседу, что в его должниках ходит Тёмная, если не первого, то Великого уровня. — Не так, как ты подумал. Если кто-то посмотрит, то увидит, что в данную секунду вероятность случайного события близка к свершению. Но реши он посмотреть вероятности, скажем, через пару секунд, то уже другое событие будет казаться ему наиболее вероятным.       — В чём подвох? — уже с некоторым благоговением спросил Антон, рассматривая артефакт.       — Его нет, — отмахнулся вампир, откидываясь на спинку стула, благодарно кивая жене за принесённый чай. — Но линия вероятности, которую он покажет, может быть как практически несбыточной, так и наиболее осуществимой.       Городецкий выдохнул, почувствовав, как задрожали его руки. Артефакт такой силы должен был бы храниться у Инквизиции, но вот он у него, рядового Светлого. Да за него не грех воевать!       — Спасибо, — прошептал Антон, опуская голову. Отросшие волосы закрыли сжатые в тонкую линию губы. Впервые за годы он ощутил любовь. — Спасибо вам за всё. Я... я обязан вам жизнью.       Послышался щелчок. Сумрак признал долг жизни — Антона обняли с двух сторон — поцеловали в макушку и лоб.       Антон улыбнулся мягко, а в глазах что-то медленно тлело, пока в голове билась шальная мысль: целуют, точно покойника.

***

      Впервые он видел Антона спокойным.       Восхищение, страх, благодарность, стыд, любовь, предательство — всегда в чужих глазах были чувства. Жизнь. Гесер наблюдал этот процесс больше раз, чем ему хотелось. Как юные Иные, полные желания исследовать и горящие справедливостью, черствели. Когда они осознавали горькие правила их мира, и нечто в них ломалось.       Завулон говорил, что это человечность. Гесер не был согласен, хотя и сам не знал, что это было. Может быть, вера? — размышлял он подолгу в особенно тихие вечера.       И глядя на Антона, в голове Гесера выжигалось лишь одно слово.       Любовь.       Городецкий скользил по паркету тихо и аккуратно, никого не задевая, стараясь не разлить бокал с шампанским. Даже на такое официальное мероприятие, как бал летнего солнцестояния, Ольга не смогла уговорить Антона одеться «прилично» — хотя бордовая рубашка явно выделялась на фоне джинс. Волосы были в таком же беспорядке, как и всегда, и вились уже до ушей.       Казалось бы, обычный Городецкий, которого Гесер видел едва ли не каждый день. Но что-то изменилось — что-то, чего не предвидел даже Пресветлый. Что-то, чего он так долго ждал, сидя в начальниках Ночного Дозора Москвы — но совершенно не был готов увидеть.       В таких, казалось бы, родных серо-зелёных глазах Гесер видел Знание, что приходило к Иным рано или поздно. А вместе с ним и смирение и покорность Судьбе — но их не было.       Не было!       Антон остановился и заговорил с кем-то — Гесер даже не взглянул на того — и улыбнулся так тепло, с такой любовью и добротой, что ему сделалось на мгновение дурно.       Неужели это было оно? То, что ломалось в Иных, черствело и гнило, была любовь столь всепоглощающей и всепрощающей, способной охватить собой весь мир? Это то чудо, что Гесер ожидал тысячелетиями?       В Городецком всегда было что-то, от чего Пресветлый ощущал себя драконом, ревниво охраняющим своё сокровище. Антон — это всё, чем он никогда не был. Гесер принял Свет и никогда не оглядывался назад.       Но вот внезапно Гесер осознаёт, что всё это время был Орфеем — и понимает, что обернётся.       Обернётся, обращая весь пройденный путь в пепел лишь для того, чтобы увидеть тень своей Эвридики.