Где море называлось Багги

***

      Шанкс всегда умел беззаботно смеяться. Даже тогда, когда падал с бочек или когда Рейли грозился выкинуть его за борт, если он ещё раз забудет швартовку. Смех у него был не из тех, что можно проигнорировать.       И это раздражало Багги больше всего.       Потому что Шанкс смеялся даже когда все шло наперекосяк. Он смеялся, когда Багги кипел от ярости, пуская в ход кулаки и слова похлеще пуль. Когда хотел, чтобы хоть кто нибудь, черт побери, понял, как всё серьезно. Он злился, а Рыжий просто закатывал глаза, откидывал голову и ухмылялся. Словно мир не заслуживал тревоги, ведь он же чертов Шанкс!       Багги ненавидел это. Потому что он сам был другим. Он замечал всё, включая каждый косой взгляд, шорох в трюме. Он жил на нервах с оглядкой. Он знал цену ошибкам. Он не смеялся, когда было страшно.       И это было личным.       Особенно когда он рядом с ним. Потому что рядом с Шанксом, он сам начинал казаться себе... театральным. Словно сам себя раздувал до размеров трагедии, пока Рыжий игрался в комедию. И от этого Багги злость захлестывала с новой силой: он чувствовал себя шутом при короле, хотя был уверен, что это он тут единственный, кто всё понял правильно.       Шанкс смеялся, а Багги горел. — Ты тупой. — выплюнул он однажды после стычки с очередным островным пиратом, когда Шанкс без единой капли сомнения подставил под удар их обоих ради какого то сраного ребёнка с глазами в пол лица — Даже не смешно.—       Он это сказал с яростью, которая уже не помещалась в теле, распирая его изнутри. Потому что он не мог больше терпеть этот идиотизм, этот смех, эту лёгкость, с которой Шанкс входил в беду, размахивая руками и втягивал в неё всех вокруг. О, особенно Багги, потому что, черт возьми, они были связаны, как ни крути. И сколько бы он ни плевался ядом, всё равно следовал за ним, даже когда не хотел.       Шанкс рассеянно вытер кровь с губы пальцем, будто ему действительно было всё равно, что на его лице сейчас, кровь или вино. А после хмыкнув, глядя на Багги снизу вверх с этим своим дурацки искренним прищуром, лениво произнёс: — А ты красивый, когда злишься.—       Это прозвучало так буднично, будто шутка. Или бесконечная череда насмешек, к которым Багги уже давно должен был привыкнуть. Но он не привык. И не смог. Потому что в эту секунду внутри него будто волна вдруг ударила в грудь изнутри. Потому что в один миг стало трудно дышать.       Он ненавидел такие моменты.       Когда слова застревают в горле, потому что язык внезапно перестаёт слушаться, а мысли путаются и цепляются друг за друга. Потому что он не знал, что именно хочет сказать и потому что не был готов признать, что хотел бы сказать что то совсем другое. Когда нежный взгляд Рыжего вдруг становится тем, от чего хочется отвернуться, но не получается, потому что в этих глазах есть нечто пугающе честное, слишком близкое к тому, что он не может назвать.       Как будто в них можно утонуть. Будто Шанкс действительно позволит тебе утонуть.       Но нет. Это ложь, завёрнутая в шутку. Какой нибудь трюк, ведь он всегда говорит чуть больше, чем должен и чуть меньше, чем нужно. Он дает тебе почти всё, но никогда не остается. Отходит на шаг именно тогда, когда ты сделал свой. Когда ты, дурак, подумал: а вдруг.       Он оставляет тебя стоять в одиночестве, с пересохшим ртом и сердцем, которое бьётся слишком быстро, потому что ты, несмотря на всё, снова поверил.       А он просто смеётся и уходит.       Иногда они даже вдвоем сидели на палубе после рейдов. Над мачтами висели звёзды, а от бухты тянуло морской гнилью и прелыми досками. Шанкс как обычно сидел свесив ноги с бортового рельса, болтая ими туда сюда и что то тихо насвистывая. — Знаешь, ты бы был отличным капитаном.— однажды сказал он, не поворачивая головы, но Багги не ответил сразу. — Страшным, конечно. — продолжил Шанкс, всё так же спокойно, с легкой усмешкой. — И громким. Но тебя бы боялись, а потом уважали.—       Багги молчал ещё мгновение, потом коротко фыркнул. Но в голосе у него не было обычной ядовитости, а только усталость и упрямство. — Я и буду. — сказал он. — Без всяких "бы".— — Я в тебя верю. — Просто кивнул Шанкс.

***

      Они никогда не говорили о том, что было между ними. Но оно было. Было в том, как Багги отшатывался слишком резко, когда пальцы Шанкса задерживались на его запястье чуть дольше. Было в том, как он кричал, когда чувствовал себя невыносимо уязвимым. И, прежде всего, кричал на него. Потому что Шанкс не отводил глаз. И было в том, как сам красноволосый смеялся иначе, когда рядом был Багги.       Багги знал. Слишком давно, чтобы признаться себе в этом без горечи. И Шанкс знал, что он знает. И не торопил.       Последняя попытка была пьяной, как и положено последним попыткам. Слишком, чтобы запомнить точные слова или уловить, когда именно всё стало слишком серьезно. Но достаточно трезвой, чтобы помнить глаза. — Ты ведь понимаешь, да? — выдохнул Шанкс, опираясь лбом в его плечо. — Что если бы ты сказал «да»… я бы не пошёл за Роджером. Я бы остался.—       Тишина между ними гудела, как штиль перед бурей. Но Багги не повернулся. У него дрожали пальцы. Он мог бы сказать многое, мог бы соврать, как делал это тысячу раз. Мог бы ударить, оттолкнуть, рассмеяться или вылить остатки рома в лицо. Мог бы заорать: «Да пошёл ты, Шанкс!» или «Слишком поздно!» — потому что, может, действительно было поздно. Но вышло совсем простое: — Ты идиот.—       И Шанкс понял, больше не спрашивая.       Когда они расстались, Багги швырнул ему в след нож. Он знал, что промахнётся и лезвие врежется в доски пирса и останется там, как бессмысленный жест.       Но Шанкс всё таки остановился. Подошёл к ножу, присел, поднял его и какое то время просто держал в ладони. После он выпрямился и пошёл дальше. К шлюпке, к другим путям, которые уже не пересекались с тем, что начиналось в детстве.       На мгновение он всё же обернулся. Только один раз, мельком, и увидел Багги, стоящего на краю причала. Одинокого, злобного и поломанного, с прямой спиной и красным носом.       Он не плакал.       А потом были годы.       Годы, полные чужих имён, которые никогда не значили столько, сколько одно единственное, брошенное в спину. Были пьянки в забитых портовых тавернах, где смех не был заразительным, а ром не горчил как надо. Были новые лица в командах. Преданные, смелые, свои, но никогда те. Были титулы, которые кричали о славе, и награды за головы, измеряемые миллионами. Но ни одна из них не весила так, как те слова, которые они так и не сказали друг другу.       И всё же ни один шторм, ни одна схватка не были такими страшными, как тот, что остался внутри.       Шанкс больше не говорил «ты красивый, когда злишься». Эти слова умерли вместе с юностью. Он больше не касался чужих запястий, не потому что не хотел, а потому что знал, как больно бывает, когда задержишься на секунду дольше, чем следует. И больше никогда не плавал туда, где море называли Багги.       Потому что это море он однажды уже потерял. И знал: второй раз утонет.