kairos.404

      «Убегать — тоже знак» — Иллюзия обмана 3

Три дня дождя — Сотни Гортензий

      — Насколько часто вы употребляете табачные изделия?              Выбеленные притворным желанием излечить стены давят со всех сторон. Хёнджин, сидящий на неудобном шёлковом кресле с широкими подлокотниками белого цвета, почти сливается со стенами. Только волосы, малая часть которых выпала всего за пару дней от стресса, выделяются, словно вишня на белом большом блюдце. Примерно также выглядит кровь, которую Хван выкашливает вперемешку со слюной регулярно несколько раз за день.              — Частота почти достигает нуля, в сотый раз уже говорю, — Хёнджин язвит, потому что не любит врачей. И сидящий неподалёку Чан его пока что не отдёргивает. Его самого всё это не устраивает по нескольким причинам: во-первых, у Хёнджина большой риск умереть, а во-вторых, бесконечно медленная работа с утра в клинике.              Тяжёлые вздохи Чана и доктора Кима начинают действовать на нервы. Хёнджин еле держится, чтобы не схватить ручку со стола и не вонзить в приторные синие глаза врача, смотрящие с таким безразличием, что парень всерьёз начинает верить своим догадкам, что все врачи полные придурки, которым только деньги важны, а не лечение пациентов.              — Есть знакомые, друзья, возлюбленные с туберкулёзом?              — Да в чем прикол опять спрашивать меня об этом и тратить время впустую. Меня уже спрашивали! У вас должны быть, блять, записи! У меня этот чёртов рак! Уже даже в книжечку мою гигантскую занесли! Идёмте на эти херовы процедуры! — тараторит потерявший терпение Хёнджин и кипящим взглядом почти вырезает из лица доктора Кима его спокойные глаза.              — Сэмюэль, — встревает уже Чан, потому что парень перегибает палку, хотя он с ним согласен. Он в глазах Хёнджина видит настоящий страх. Его не просто преследуют мысли в голове, он вправду чувствует, как внутри всё ломается. Ему не стыдно сейчас пускать по щекам слёзы, проводить рукой по волосам и пугаться настолько сильно, когда на ладони остаются красные пряди. Парень впервые задумывается, что у него бледная кожа, что это ненормально и что пропускать таблетки было худшим решением.              Худшим решением было родиться в семье Хван.              Ему бы где-то в семье Бан, где-то в спокойном особняке. Чан на Чонина даже никогда не замахивался. Чан всегда ищет подходящий способ донести до человека истину. Чан всегда потом успокоит. Чан всегда даст свободу. Чан никогда не перекроет воздух              — Мы отойдём на минуту, — проведя кончиками пальцев по с виска до лба, мужчина поднимается с кресла и следует к выходу из кабинета, приглашая за собой Хёнджина, стирающего с впалых щёк слёзы.              В коридоре больницы мертвенно пусто. На улице раннее утро, солнце ещё даже не встало, скрыто сидя за горизонтом. Чан отменил встречу, для которой должен был лететь в Японию сегодня, буквально собственными руками достал доктора Кима с постели, чтобы он приехал, потому что с утра Хёнджин сначала упал, закашляв весь ковёр кровью, а потом на нём же начал задыхаться. Со вчерашнего дня Хван сидит только в квартире Чана да руки пытается согреть, слезами заливаясь и игнорируя даже Минхо, потому что состояние ухудшилось сильнее во всех смыслах.              Холодный искусственный свет душит, приказывает закрыть глаза ладонями и скатиться по стене, прислонившись к ней спиной. Большой цветок в горшке и кулер с водой выглядят как что-то неживое, словно декорация в спектаклях. Фальшивые. Хёнджин всхлипывает, убирая руки от лица, потому что ощущает у себя на колене ладонь Чана. Так он просит обратить внимание и посмотреть на него. Измученное лицо Хёнджина с синяками под красными заплаканными слезами, покусанными полусиними губами и бледными щеками пугает. Чан, сидя на корточках сбоку от парня, роняет голову между напряжённых плеч и сразу её поднимает, стараясь быть сильнее ради Хёнджина.              Но внутри у самого всё изрезано от осколков.              Чан с лёгкой, подбадривающей улыбкой вселяет в Хвана странную надежду, в которую — мужчина знает — младший не верит, и притягивает его макушку себе под подбородок.              Как только Бан услышал слова Хёнджина о кашле с кровью, его сердце упало в бездну, в глазах потемнело, а в собственных лёгких исчез весь воздух. Люди умирали для Чана живыми, уходили из жизни живыми и не попадались на глаза живыми, но и исчезали за землёй, а это больнее. Шанс, что его некровный сын погибнуть может, практически заставляет сходить с ума. Ещё тяжелее скрывать свой страх, своё состояние, свои мысли при котором будет проще самому удушиться, чем выдержать давящий на голову и сердце вопрос: «Опять? За что?». Однако Чан никогда не покажет свою тревогу. Особенно, когда человек сам изводит себя переживаниями и терзает душу. Чан всегда успокоит, всегда посидит рядом, всегда выслушает и никогда не откажет в поддержке, даже если самому плохо. Просто Бан в целом не станет любить и поддерживать тех, кто не поддержит его в ответ.              У Чана, вернее сказать у Криса, был человек, ради которого он мог бы слушать его даже тогда, когда он не слушал парня.              В свои восемнадцать Крис носил яркие синие волосы, маллетом лежавшие на его плечах, громко хрипел из-за постоянных болезней и никогда, просто никогда, не думал о будущем. Ни о поступках, которые он совершал, ни о возможности иметь счастливую, приятную жизнь. Его волновало только здесь и сейчас. Он даже никогда не задумывался, что после лета идёт осень, жаловался на солнце, думая, что листва никогда не пожелтеет и не упадёт на землю разлагаться и становиться с ней единым целым.              Ведь зачем думать о завтра, когда есть сегодня?              Солнце противно иссушало землю, зло смеялось и заставляло слёзы, полные вечных страданий и боли, скатываться по щекам. Лето. Лето Чан никогда не любил, потому что солнце светило, да не грело. И он не понимал, как можно любить это время года, которое скорее разъест кожу, чем согреет.              Единственное место в районе дома Чана, где можно было посидеть и не умереть — кафе. Оно стояло облупленным, с деревянными стульями, болтливыми половицами и иногда чихающим радио, в котором всегда играл рок или металл. На стенах висели постеры, между деревянными досками хранились разговоры за стаканом пива, чужие секреты, сказанные некрасиво всему свету, смех, никогда не замолкавший, и обиды, слёзы, злость. Всего было понемногу, кроме смеха, его было всегда много, особенно когда на высоком стуле перед барменом сидел Крис, нагло просил бесплатного пива и замест денег рассказывал странные, неправдободные истории. Его там любили все. Все до единого знали его как Паука, Крисом называл только один человек.              — Короче! Иметь сестру или брата — пытка, — запрокинув голову назад, парень с губ пустил гулять вздох, утонувший в смешках взрослых мужчин. Каждый здесь слова малолетнего Чана воспринимал как что-то несерьёзное. Особенно если они касались его брата Намджуна. Паук вечно жаловался по ведение своего старшего, запрещающего выпивать, гулять по ночам или сбегать на нелегальные гонки. Ким всегда был таким заносчивым душнилой, скучным и серьёзным в отличие от своего младшего брата, который за восемнадцать лет успел надоесть собственному отцу и за десять лет мачехе. Отец вечно ругал Чана за непослушание, потом — это стал делать Намджун, чьё мнение младший бы и вовсе не учитывал, если бы не наставления папы…              И всё-таки Чан не слушал их двоих.              Он всегда куда-то, да и влез бы от скуки. Не подумал, что может покалечиться, умереть или нарушить закон. Более того, закон он нарушал не один раз. Чан мог украсть что-то в магазине, забраться в какое-то охраняемое место, убить человека. Последнее вышло у него очень случайно, в тот же самый день, когда он задыхался от света яркого солнца, плёл из паутины истории и незаметно отпивал пиво с чужих кружек.              Крис убил этого человека в комнате с дорогим ремонтом, где на столе лежала тонна бумаг, кровать была заправлена идеально аккуратно, на полу — ковёр, а на окнах жёлтые шторы, в которых Чан запутался, когда влез в окно чужого дома, перед тем как лишить его владельца жизни.              — А вот скажите, а что вообще вот, ну, не так? То есть вы меня ненавидите? И почему вы меня ненавидите? Мы ведь даже с вами незнакомы. Не уже ли вы не хотите познакомиться? А вообще... Мы же уже знакомы! Вы красивый. А я красивый? Хотя, наверное, нет, если вы спросили про мои волосы… Вам и пирсинг мой не нравится совсем, да? А хотите расскажу вам, как я его проколол? А вот… — Бан замер на одном месте. Только что стоявший на ногах перед Чаном юноша вдруг упал перед ним, да головой ударился об угол тумбочки… На полу, идеально белом, чистом, аккуратном растекалась алая, кровавая лужа. Страх переплёлся в голове разными вопросами: «Что делать? Что произошло? Я его убил? И всё-таки ему не понравился мой пирсинг?!», а потом заплескался в глазах большими, стеклянными слезами, ручейки из которых размазались по щекам, пока Чан метался по комнате в поисках хоть какого телефона. Он, стационарный, нежно-жёлтого цвета, стоял на тумбочке в коридоре, новенький, блестящий, с чёткими циферками и идеальной кудряшкой-проводком. Чан вмиг понесся к телефону и почти что запутался в длинном ковре, когда за его спиной спокойный голос зазвучал голос, от которого парень затормозил пятками и звонким сердцем.              — Куда ты полетел?              Бан резко развернулся и заспешил к незнакомцу, стоящему в конце коридора со сложенными на груди руками. У него на лбу сияет маленькая царапинка, с которой только недавно тоненьким ручейком копилась лужа, по размеру не больше рисинки, но Чану она показалась целым океаном.              — Божечки! — взвыл Чан, влетая в парня, от удивления и неожиданности не успевшего среагировать, и практически прижимая его к стене. — Вы живой! Я думал, что вы умер!              — Не дождёшься, — холодно усмехнулся незнакомец и с силой попытался отцепить от себя никак неподдающегося Бана, который намертво вцепился в его плечи. — Да отлипни!              — Простите! — Чан оказался на другом конце коридора.              Его длина примерно составляла пять метров.              Чан мялся с одной ноги на другую да смотрел на прикрытые глаза незнакомца, его нахмуренные брови и приоткрытые губы. Подозрительно, но сейчас странным парень Бана не назвал, хотя тот уже успел побывать ненормальным. Незнакомец устало прикрыл веки, кажется, сто раз пожалев, что вообще заговорил с этим синеволосым, и прислонился спиной к стене, расслабленно пряча руки в карманы.              — Как тебя зовут хоть? Нужно же знать имя своего убийцы.              «Имя своего убийцы» оказалось пророческим.              — Меня? — вспыхнул Бан и за секунду вернулся обратно. — Меня зовут Бан Кристофер Чан.              Незнакомец усмехнулся да закатил глаза, расплываясь в какой-то приятно-неприятной усмешке. Вроде и улыбнулся, а вроде и высмеял.              — Какое важное имя.              — Мг! — пропустив мимо ушей глупую интонацию с ухмылкой, Чан широко улыбнулся, засияв ямочками и глазами.              — Крисом будешь. Слишком уж много слов на тебя тратить.              С «Криса» стёрлась улыбка, ласкавшая самодовольное лицо, и растеклось красным улуном смущение, скрыто и умело спрятавшееся под недоумением.              — Кем я буду?              — Крисом. Не нравится? Тогда…              — Нет-нет! — парень замахал руками перед лицом, отчего незнакомец чуть прищурил глаза и заворотил носом в сторону, приподнимая подбородок и выгибая широкие брови. Чан в секунду перестал махать руками. Он опять виновато посмотрел на парня, кажется, перепугавшегося рук Криса, и тяжело вздохнул, захлопав ресницами. — А вас как?              — Тебя. Выкать родителям будешь.              Чан вдруг цокнул. Парень напротив от удивления даже брови приподнял, а на его губах блеснула лёгкая улыбка, почему-то напомнившая Бану кофейное зёрнышко. Бан сильно моргнул, когда незнакомец стал приближаться, медленно, словно гепард к антилопе. Такая у него походка, как у настоящей кошки, уверенная, а вроде и расслабленная, но всё равно напоминающая походку хищника, жертва которого просто знает, что уже не спастись, и не предпринимает никакие меры. Смотрит он, томный взгляд не отлипает, гипнотизирует, что ли? Чан вжался ладонями в стену, приподнял подбородок вверх, потому что приблизившийся незнакомец юношу выше на сантиметров двадцать, и замер, словно оцепенев. Парень остановился совсем рядом, чуть наклоняя голову на бок и рассматривая, кажется, каждый сантиметр лица Чана.              — Ты кого-то мне напоминаешь, — вдруг сказал незнакомец, подняв взгляд на глаза Бана, на которых полу-прозрачной полосой собрались стеклянные слёзы. — Ты плачешь? — с неким осуждением, проскочившем в голосе молнией, спросил парень, чуть нахмурив брови и сделав несколько шагов назад.              — Ты не сказал мне своё имя. Не хочешь… — Чан случайно сделал паузу, пропуская мимо себя удивлённый взгляд, который даже и заметить тяжело, если не приглядываться, —… не хочешь общаться со мной?              — Что…? — обескуражено хлопнул глазами прежде холодный парень, — я? с тобой?              Незнакомец успел пожалеть, что спросил это, потому что уже через мгновение Бан начал без умолку болтать, кажется, решив добить парня до конца.              — А что не так? Мы ведь уже, считай, друзья! Смотри, я у тебя в квартире! Я даже убил тебя! Я даже, боже, да я даже нашёл у тебя красивый стационарный телефон! А что у тебя за бумаги на столе были? Ты что-о-о архитектор? Боже, интересно как! — Чан плёлся за парнем по пятам, пока тот стоял то на кухне, заваривая себе кофе, то курил на балконе, созерцая на забившийся свет на горизонте, который перерезает верхушки панельных домов, то поливал цветы. Он даже присел на диванчик и послушал Чана, смотря глаза в глаза. — А, боже, — парень сбился, когда рассказывал об ушах Ван Гона, потому что вспомнил первую причину своего монолога: узнать имя. — Так вот, ты не хочешь со мной дружить? Мы же виделись уже, не помнишь, что ли? Как не помнишь…? Ты меня не помнишь?! Почему не помнишь? Сказал же, что напоминаю кого-то! — знакомый незнакомец встал с кресла, прошёлся к коридору, там полез в шкаф, головой спрятавшись в повешенной одежде, чье положение тоже стало пророческим, — я, что, такой незапоминающийся? Я хочу знать твоё имя!              — Да Чанбин меня зовут, — парень резко вылез из шкафа с тяжёлой чёрной джинсовой курточкой. Разозлился, кажется. Но вместо криков или игнорирования он не посмотрел сквозь Чана, словно его здесь не существует, а посмотрел ему прямо в улыбающиеся довольные оленьи глаза. — Чанбин. Всё, доволен? Отвянь теперь.              — Божечки! Ты меня не прои…              — Да закройся!              Не закрылся и не отвял, даже когда «Чанбин» вышел на улицу, когда закурил и затравил дымом, когда поделился сигаретой и когда затащил на крышу, решив, что проще Чана будет сбросить, чем заставить его замолчать.              — Тебе воды не дать? — протягивая сигарету, совсем не к месту поинтересовался Со, когда Бан рассказывал про фейерверки и как их делают, и отвернулся к тьме, растекающейся мазутом по небу, на котором ни единой звезды не увидишь, ведь всех их съел свет города.              — Зачем?              — Ты беспрерывно говоришь три часа.              — Вообще-то восемь! — важно и горделиво поправил Чан, неожиданно вызывая на лице Чанбина улыбку.              — Ещё лучше.              — А у тебя вода есть?              — Найду.              — Зачем? — выгнул бровь Бан.              — Ты издеваешься?              — Тебя разговариваю.              — Зачем?              — Ты издеваешься?              Пепел слетел с кончика, а лёгкий смех с губ.              В воздухе повиснула тишина. Она когда-то спустилась с небес на ниточке, да поселилась на плече Чанбина. А только что, ранее сбежав из-за громкого Чана, вернулась обратно, но только вот Со, отдав юноше сигарету, поправил джинсовку двумя руками и согнал тишину себе в карман, чтобы потом вернуться с ней обратно на небеса за облака, в мир неживых.              — Ты же Паук, да? — счастье Чана переполнило всего за одну секунду, когда с губ Чанбина сорвались первым снегом эти слова.              — Да! Ты всё-таки помнишь! — заверещал парень и сделал затяжку с широкой, самодовольной улыбкой.              — Было бы странно не запомнить того, кто разбил мне машину и сбежал.              Улыбка с Чана слетела так же быстро, как и голос Чанбина с мягкого сменился обратно на холодный.              — Ну изначально-то ты не вспомнил, кто я, — обиженно проговорил Бан, отдавая Со сигарету и опрокидываясь назад, на спину, подкладывая себе под синие волосы руки, худые пальцы которых усыпаны постоянно теряющимися кольцами, и устремляя взгляд на небо. — А почему ты в обморок упал?              — От твоей красоты.              — Очень смешно.              Чанбин звонко рассмеялся и лёг рядом, поправляя рукав джинсовой курточки и натягивая его чуть сильнее на бледные руки, с просвечивающимися тонкими венами.              — А слушай, — в растёкшейся ночной тишине голос Чана прозвучал уханьем совы, но глаза, посмотревшие на Чанбина, напомнили быстрее оленьи, нежели совиные, а схватившаяся за запястье ладонь и вовсе паучью лапку из-за шерстяного рукава коричневого свитера. Чану подошло бы жить в лесу, но жил он в панельном бежевом доме вместе с братом, пока отец и мачеха разъезжали в театральных гастролях по Южной Корее, оставив на совершеннолетнего Намджуна всю ответственность. — Ты машину починил?              — С добрым утром. Прошло полгода, — Чанбин недовольно прошипел, смешно мотнув головой и растрепав практически чёрные волосы. — Новую купил.              — Новую? — удивлённо протянул Чан, приподнявший брови до самого космоса.              — Ну, новую, — сказал Чанбин так, словно купить новую гоночную машину можно по щелчку, даже не взглянув на цену… Этому Чан мог только громко позавидовать, закатив глаза, потому что сам он еле как заставил Намджуна починить свой голубой Nissan, который, вообще-то, когда-то принадлежал старшему.              Машину Киму подарили на совершеннолетие, которой он пользовался каждый день, то уезжая на другой конец города к «мальчику, который приносит шоколад и игрушечных зайцев», то уезжая на учёбу. Намджун целый год не замечал пропажи своей машины и брата по тёмным ночам. Только ругался потом с утра, что: «какие-то придурки в двенадцать часов моторами своими рычат». Намджун бы и дальше не замечал, пока в одну ночь ему не пришлось срочно ехать к юноше, к которому, наверное, с рождения тянулось ледяное сердце. Он зашёл в гараж и увидел ничего. Пустое место, хотя там должен был стоять его синий Nissan. В кровати, в комнате Чана, тоже никого не было. Ответ на вопрос «куда пропала моя машина» нашёлся так же быстро, как Намджун мчался к своему возлюбленному, выхаркав по пути все лёгкие, сломав очки, разорвав проводные наушники и засияв ненавистью к младшему брату. С утра Намджун купил новый ингалятор, отнёс Сокджину, а после убил Чана, передав перед этим ему слова от своего возлюбленного: «Я тебе шоколад на могилу принесу; в загробную жизнь красиво проведу… От меня в щёки его поцелуй… В смысле не будешь?!»              Сокджин был поэтом, поэтом и останется до конца своей жизни.              Он любил посвящать младшему брата своего возлюбленного стихи, на каждое событие что-то слагал.              И всегда. Всегда просил, чтобы Намджун не ругал Чана.              Тот, скрываясь под напыщенностью и льдом во взгляде, и вовсе потом сказал брату: «забирай машину себе. Я и так на новую уже накопил». И ни одного намёка на гонки! Несказанно повезло Бану в тот день!              А потом Чан разбил её, да и не только свою, но и машину парня, от которого бегал по всей трассе. Пришлось плачевно забыть о гонках, а Намджуну соврать, что разбил машину совершенно случайно, на каком-нибудь перекрёстке.              какова ирония, что спустя полгода Чан сам стал бегать за парнем, от которого убегал? Узнал ведь того, кто обещал убить; того, кто целый вечер протягивал сигарету, а Крис курил и не кашлял, чтобы казаться столь серьёзному и взрослому Чанбину хоть чуть-чуть подходящим. Хотя до того дня Чан в сторону сигарет даже не смотрел.              Рядом зашевелилось тело. Со медленно, словно о чём-то задумавшись, сел, свесив руки с коленей, на которых были разорваны джинсы. Из-под ткани выглядывал край глубоко-чёрного, изогнутого заостренного лезвия, будто от катаны.              Глаза Чана засветились, он мгновенно поднялся и резко остановился, почти вскрикнув с перепуга, когда Чанбин перехватил его запястье руки, которой он потянулся к ноге парня. Со замер практически над Крисом, взглядывая на него соболиными глазами, разрезая воздух ледяным взглядом. Но даже такой взор исподлобья не помешал увидеть на его помрачневшем лице бусины.              — Ты не курил.              — А? — Чан глупо моргнул. Чанбин сильнее сжал пальцы на руке, и Бан почти всхлипнул, когда парень неожиданно отпустил запястье и отвернулся, повернувшись спиной к перепугавшемуся до чёртиков Крису.              — Ты до этого не курил никогда?              Чан рассыпался пеплом. Он так понадеялся, что смог показаться старше и важнее!              — С чего решил?              — Курящий никогда не будет курить с таким восторгом.              Чан глубоко, сильно заалел. Постеснявшись то ли собственной глупости, то ли голосу Чанбина, которым он словно уколол.              — Иди домой, тебя Джун убьёт, — перевёл неудобную тему Чанбин, и Чан, вмиг позабывший о бренности счастливого пепла, замотал яркой макушкой, нахмурив аккуратные, красивые, с рождения в меру густые брови.              — Не хочу. Откуда ты его знаешь?              — Да так, — загадкой заполонило воздух.              — Ну не на гонках же?              — Ни за что. Джун быстрее повеситься, чем на них пойдёт.              Чан цепанул краешек губы двумя пальцами одной руки и медленно повернулся профилем к Чанбину, через мгновение взглянувшего на вдумчивые глаза парня, устремлённые куда-то себе на колени.              — Да шучу, — Крис вздрогнул и еле успел убрать руку от губ, когда Со хлопнул его по плечу, склонившись ближе и устроив на голове парня синий бардак. Смех его разнёсся по всей крыши, и из-за чего он рассмеялся Чан не понимал, но тоже улыбнулся, повернув голову к Чанбину. — У него такая же ситуация, как и у меня. Понимаешь?              — Да, — кивнул парень, кивков же себя и выдав, что, на самом деле, ничего не понимает, и хихикнул с сорвавшегося с губ Чанбина цока.              — Пиздеть плохо, вообще-то, не советую, — посоветовал лжец, — если короче, временами у нас то приходит, то уходит к гонкам и машинам эта… любовь? Странное слово, не находишь?              — Да нет. Волшебное, — наивно улыбнулся Крис Со, нежно-усмехающийся взгляд которого отпечатался в воспоминаниях фреской. — Чудесное, я бы даже сказал.              — Я в чудо и волшебство не верю.              Кристофер качнул головой, плечи приподняв к ушам, словно прилипшие слова реалиста от себя оттряхнуть попытался, и фыркнул, но без осуждения, быстрее, с усталостью.              — Иди домой, говорю.              Чан вновь качнул головой на слова Чанбина, однако тот, неожиданно поднявшись на ноги, поволок за собой мальчика без всякого внимания на его ноющий голос и сопротивляющиеся ноги, зацепившиеся за край крыши.              В итоге Чан сбежал. Сбежал в дом к Со, промыл ему все мозги нытьем, что Намджун злой и вообще с ним лучше, чем с серьёзным братом в квартире, где все стены ненавистью пропитаны, криками спокойными и слезами, кожу бледноватую разъевшими. Единственным стимулом пойти в квартиру стали слова Чанбина: «я скоро приду». Просто дом для Криса не дом. Точно не с Намджуном, точно не с этим дьяволом в очках. Когда-то в детстве их посадили друг напротив друга, Чан засиял шоколадными глазами, чёрными дырами выделявшиеся на белом, словно полотно не преступившего к работе художника, лице, а Ким в ответ скривил губы на смугловатой аккуратной, изящной физиономии, сведя брови к переносице, от чего его круглые очки приподнялись, и спросил: «и это мой брат?».              Он был первым, кто разрушил шанс на хорошие отношение. Он был старше, он и должен был взять всё в свои руки сразу, а не пытаться уже потом скрепить две сломанные детальки йо-йо.              Каждая последующая попытка подарить что-то, уделить внимание или позаботиться ощущалось издёвкой. При чём чувствовал это не только Кристофер, но и Намджун. Оба что-то и пытались сделать, как-то улучшить отношения, дарили подарки, Ким забирал младшего со школы, когда выпустился сам, Чан старался по-доброму шуметь рядом с братом, поднимать настроение… И всё равно всё всегда переходило в звонкий крик со слезами и спокойные слова ненависти.              — Он мне не брат! У нас фамилии разные! — сопел отцу Кристофер лет девять назад, пожёвывая губами ухо, похожее чем-то на подошву обуви, игрушечного белоснежного существа, пахнущего в те времена свежим зелёным виноградом, газировкой и электризацией от круглолицего телевизора, хотя последний аромат был быстрее запахом кассет, а не самого телевизора… Намджун бы пробубнил, что телевизор не имеет запаха. Поэтому, да, быстрее кассеты.              — Не говори так, — отдёрнул отец без злобы в голосе, — родство никогда не определяется фамилией и даже кровью. Ты же Юну мамой считаешь? — в ответ молчание.              В тот день отец умолчал, что, вообще-то, Чан обнимал игрушку, подаренную Намджуном, и сидел в его тёмно-зелёном шерстяном, тёплом свитере с изображением кривой черепашки. Умолчал, потому что Кристофер бы всё равно ничего не понял, только разозлился ещё сильнее, ведь даже после слов про родство мальчик сбросился с колен отца и ушёл в комнату созерцать белые хлопья снежинок за окном и продолжать грызть игрушку, шумно протопав по половицам среднего достатка дома. Семья Чана никогда не отличалась большими накоплениями, поэтому покупка новых квартиры и машины для Намджуна на его совершеннолетие удивила даже старшего, что говорить о младшем? Ким всё время чувствовал себя в долгу. Всегда. Постоянно. Даже если в долгу не был, всё равно так себя чувствовал перед родителями, и перед отчимом, и перед кровным отцом, и перед мамой. Он будто бы родился с этим, а, может, это появилось после появления Чана. Но сколько себя Намджун помнил, столько он себя и ощущал должником. Всем всегда что-то должен.              В коридоре тихо не было. Оттуда звучали голоса: смешанные, возящиеся, будто ругающиеся. Два человека словно в зеркале отражение своё созерцали. Чанбин стоял в практически в коридоре, прислонившись плечом к косяку кухонной двери, спрятав руки в карманы и закинув одну ногу за другую, держал между губ не зажжённую сигарету и невнятно что-то говорил, прерываясь на смех, грубое словечко или шелест курточки. Он не обратил внимания на хлопок входной двери, лишь когда Ким перевёл взгляд за спину Со, парень повернулся. Его лицо не дрогнуло ни на секунду, даже взгляд не сменился. Чанбин только убрал от губ сигарету. Чан же, который домой не пошёл и за это время успел получить ссадину на бледноватой щеке, практически задохнулся от восторга, расплывшись в широкой и довольной улыбке, от которой через мгновение не осталось и следа.              — Какого хера, Бан Кристофер Чан, — так Намджун звал его только когда злился, значит, практически всегда, — час ночи, мне…              — Он у меня был до двенадцати.              Намджун перевёл ледяные глаза с рассыпавшегося ниточками паутины Чана на Чанбина. Со уже был готов поворачивать голову то к Джуну, то к Крису, когда те начнут ругаться.              — С какого это чёрта? — вдруг выругался Ким Чанбину, — я чего-то не знаю? Почему я только сейчас узнаю, что вы знакомы? Давно? Это ты, — обратился уже к Чану, — машину его разбил?              Намджун всегда имел удивительное свойство ругаться спокойным голос, что Чан ненавидел больше всего в нём. Хотя, когда тот игнорировал своего младшего брата, это было ещё хуже. Однажды Бан практически перерезал себе синие проводки на запястьях, потому что молчание затянулось на целых два часа.              — Да мы только сегодня познакомились! — разрезал звонким голосом и враньём Чан воздух. — Вечно ты орёшь раньше времени!              — Я ору? — неожиданно прошипел Намджун, поправив упавшую на глаза терракотого цвета чёлку. — Почему ты вечно орёшь?              — Я не… — Чан поддался телом вперёд, поравнявшись с Чанбином и носочком кроссовка зацепив его удивительно блестящие после пыльной крыши туфли. Тот опустил глаза на его макушку, вернее сказать на волосы чуть выше виска, и еле заметно усмехнулся, как Бан захлопал ртом словно рыба и обиженно отвернулся от Намджуна, — я не кри… — замолкнул парень, сталкиваясь со смотрящими в самую душу чёрными глазами, больше походящие на бусинки игрушечного кролика.              Намджун отвернулся к столу, где стояли две чашки: одна пустая, а вторая с остывшим шоколадом. Ким закрыл разговор, ведь знает, как Бан будет оправдываться, шуметь и обвинять Намджуна во всех грехах.              — Ты таблетки выпил с утра? — обратился Ким спокойным голос, по которому и не поймёшь: он всё ещё злиться или уже по-настоящему спокоен.              — От чего? — подивился Чанбин, подмигнувший очаровательно смутившемуся Крису.              — От кретинизма.              — Да Джун! — обрётший ещё большее смущение Чан горячо выдохнул, отвернувшись от Чанбина и взглянув на брата растерянными шоколадными пуговками. — Я не… Боже, — парень склонил голову вниз и развернулся на пятках, пряча за синими прядями заслезившиеся глаза. От чего слёзы появились он даже и догадываться не мог. Они всегда появлялись странно и неожиданно. В любой момент, от любых эмоций и чувств Чан мог расчувствоваться всего за одно мгновение. Намджун не удивился этому. За десять лет совместной жизни смирился. Хотя в первый раз, подарив младшему брату маленького игрушечного зайчика, он широко раскрыл глаза в растерянности, уронил игрушку на пыльный пол и убежал в детскую, побоявшись, что Чан может нажаловаться родителям, как Намджун довёл его до слёз. Только вот Бану просто понравилась милая игрушка, даже упуская тот момент, что подарки обычно казались неловкими. Так стало приятно, что оставалось расплакаться, потому что по-другому выражать эмоции ребёнок не умел.              Чан пересчитывал ворсинки на одеяле, созерцал сквозь кружевную кремовую тюль охровый рассвет и закрывал глаза на то, что он прицепился к двадцатидвухлетнему и упросил его остаться на ночь, конечно, после того, как Намджун уехал к Сокджину, которому опять поплохело сразу после побега Чана в комнату.              Но Чанбин не остался. Сказал, что с малолетними не водится, а потом пришёл на следующий вечер и увёл Криса на дорогу, соврав Намджуну, что пошёл неумёху учить черчению.              Намджун пустил. Пустил, прикрыв хронически уставшие глаза и решив не говорить, что у Чана, вообще-то, черчения нет. Но Со по взгляду это понял, усмехнулся и увёл практически летавшего от восторга чуть позеленевшего в волосах Криса.              В ту ночь Чан подавился воздухом, почти задохнулся, вдохнув сбито при езде в одной машине с Чанбином. Умер! Но, чтобы воскресить его всего лишь нужно было включить The Beatles. Голоса растеклись по салону машины после тихого щелчка, и сон Криса смыло волной сразу же. Он растянулся на сиденьях, чихнул и спросил сколько время, получив в ответ загадочное и кроличье:              — Ты зря состязаешься со временем! От времени не убежишь!              — Бля, Чанбин, к чему ты? — задохнулся Чан ещё раз и поднялся на задних креслах, прося между строк прищуренными глазами закрыть окна и заглушить этот гул за пределами машины, давящий на резко разболевшуюся голову. — Я не читал.              — Ясное дело, что не читал. Это из фильма, дурень.              — Какого фильма? — выгнул бровь Чан.              — Он ещё не вышел.              — Что ты мне мозги морочишь?              — Какие смешные часы! Они показывают число, а не час!              — Бля… — задохнулся Чан смешком. — Ты не Алиса, ты кролик. Или Шляпник. Кроле-шляпник. Такой же сумасшедший.              — Вот спасибо, сумасшедшим меня, конечно же, ещё никто не звал, — Чанбин закатил глаза и отвернулся от Чана, запуская машину и начиная движение в сторону бежевого, скучного дома. Крис задохнулся в смехе и, показав средний палец и упав обратно на задние кресла спать, в последние секунды бодрствования провалился в нору, сотканную из частиц снов и светлой от ярких вывесок ночи.              Спустя три месяца Чан, наконец, очень неожиданно узнал, что Чанбину в тот злополучный солнечный день, на самом деле, привлекли пирсинг губы и яркие кобальтовые волосы, превратившиеся позже в мяту, а ещё позже — опять в кобальт.              — Ты поэтому обозвал меня долбоёбом? — стянув салфетку с салфетницы, стоявшей на барной стойке, Бан недовольно посмотрел на Чанбина и протёр себе губы от крошек яблочного пирожного, настойчиво купленное Со вместе с горячим шоколадом.              — Ты ходил за мной.              — Не делай вид, что тебе не понравилось!              — Из-за тебя у меня упало давление.              — Да неправда!              — Ты за мной пять часов ходил, Крис-и, — склонившись к Чану, кончиком пальца дотронулся до его носа Чанбин.              В баре в тот день было пусто, смеяться некому, поэтому удивлённо усмехнулся лишь стоящий напротив парень — удивительно, что он вообще тогда там стоял, ведь вечно занятый Джисон лишь раз в полгода разрешал себе отвлечься от скучных дел какого-то там клана и приехать к Чану.              — Ебать, сколько-сколько?              — Я же сказал, — шикнул Чанбин, а Хан в ответ показал ему средний палец, мысленно позавидовав Крису, на которого Со дай бог зло взглянет.              — Ребята! — растерянно-нежно взныл Чан.              — Они не ссорятся, — сбоку вырисовался молодой парень. У него были длинные тёмные волосы, доходившие до лопаток и легко, аккуратно завивавшиеся, а на них сидела кепка козырьком назад. На теле белая майка, поверху миллиард серебряных подвесок; серые джинсы с не до конца затянутым ремнём, из которого торчали по-настоящему заострённые шипы, и — самое прекрасное — длинная, ветвистая татуировка на предплечье! На неё Крис мог часами глядеть и выпытывать её смысл у Лэя, который с радостью каждый раз рассказывал её смысл… на китайском.              — Да знаю! Всё равно мне не нравится вот это вот их! — Крис растянулся на барной стойке руками, вытягивая их за неё к пластиковым, длинным трубочкам для напитков.              — Это Ниб начал. Долбо…              — А! Кстати! — пока Чан кое-что вспомнил, со спины к Хану подошёл неожиданно появившийся Намджун и закрыл ему рот ладонью. Он вмиг недовольно замычал, ведь сразу двое: Крис и Джун — не дали ему договорить, каков Чанбин дурак. Сам Со, как и обычно, промолчал на оскорбление, даже не подумал ответить, а Лэй отодвинул стул и присел рядом с визжавшим Ханом, смотря, как он старательно кусал руку Намджуна. — Меня тут пригласили кое-куда.              Шум сменился на громкую тишину.              — Ты никуда не пойдёшь, — обрезал любые слова Криса Намджун, а Лэй рядом усмехнулся, прикрыв вечное тяжёлые веки, и наклонил голову вниз, отчего волосы цвета непроглядной ночи закрыли пол его смугловатого лица.              — Да, — в поддержку кивнул Чанбин, забрав у Лэя приподесённый им соджу.              — А ты-то почему…? — тихим голоском затрепетал Крис, взглянув нежнейшими глазами на вмиг отвернувшегося Со, от которого парень точно не ожидал такой подставы. Вечно поддерживающий Чанбин вдруг поддержал вечно душного и скучного Намджуна! Они, конечно, копии, но в этом-то различны! Чану даже обидно стало.              — А! — вдруг воскликнул Хан, подняв голову ввысь и увернувшись от руки Намджуна, —знаю-знаю, беспокоится-беспокоится, наверняка-а-а!              — Я всегда беспокоюсь за него, — зло отрезал Чанбин и резко отодвинулся ладонями от барной стойки с громким скрипом стула. Его слова рассмешили других: Лэй выгнул бровь, усмехнувшись родинкой возле вечно тёмных океанских глаз, даже Намджун кратко улыбнулся, выпустив с улыбкой просвистевшего Хана из своего заточения и присев рядом с замеревшим Чаном. Бан проследил неморгающим взглядом за уходящим из бара Со, за его широкой спиной, укрытой серой джинсовкой, и почти спрыгнул с высоко стула, но вдруг ощутил у себя на ладони задерживающее прикосновение. Намджун даже не смотрел в сторону брата — разговаривал с другими, потерявшими всякий интерес к Чанбину и его словам — и всё равно почувствовал, как Чан захотел уйти.              Крис так и заалел, распотрошив мысленно своё сердце, что так быстро забилось от кратких слов Чанбина. Он выдернул руку из-под ладони брата и, пропустив мимо глаз странный взгляд Хана и мимо ушей слова Намджуна: «Чан!» —, помчался за уже вышедшим Чанбином. Он шёл вдоль тротуара — справа от него была пустынная дорога, а слева отделяющая чей-то дом стена с великими художествами подростков, кривыми листовками взрослых, ломаными трещинами и ветвистыми руками лоз прекрасных алых роз, принадлежащих времени.              — Чанбин! — сорвалось с губ тихим растерянным голосом Чана, которого от Чанбина разделяло шагов десять. Парень случайно плюхнулся ногами в большую лужу: кроссовки промокли вмиг — зацепился синей ветровкой за лозу, расцарапал шею и практически сломал ноготь, пытаясь себя отцепить от шипов зелёного растения. — Да чёрт… — затрепетал он тихо, оглянувшись, дабы проверить насколько далеко Со, и столкнулся с полубоком повёрнутым юношей. В последние недели Чанбин выглядел слишком изнеможённо, синяки под глазами расплывались водой во время цунами, губы трескались старыми вазами, а язык порой не двигался по часу. Его руки пробивал жуткий тремор, и взгляд не поднимался на постоянно широко раскрытые оленьи глаза, которым долго не приходилось добиваться, чтобы на них посмотрели, но всё равно успевавшие расстроиться.              Только что Со, молча убрав прохладную ладонь Криса от лозы роз и спрятав в свой слабый кулак, отцепил второй рукой от острых шипов. Ни тот, ни другой не могли греть друг другу руки, потому что у двоих они были холоднее зимы на севере, но взаимно переплели пальцы. Должно было быть чем-то неожиданным сразу для двоих, но вздрогнул один только Кристофер и почти выдернул вилкой из розетки руку, только Чанбин зачем-то сжал сильнее, так и не поднимая глаза на перепуганного парня. Он отцепил от лозы ветровку, прикоснулся к плечу, заледенел, прикрыл веки, пока Чан снизу вверх созерцал с нескрываемой тревогой, и неожиданно обвил собственной лозой от удивления замеревшего памятником Чана.              — Я скоро уеду, — прозвучавшие возле уха тихие слова раздались отпеванием человека.              — Куда? В смысле? Надолго? — вмиг затрепетал Крис, и позабыв о расплывшемся по телу тепле от объятий. — А с тобой можно? Ты не приедешь больше?              Чанбин даже не заткнул незатыкающегося, ведь им был Чан. Выслушал и, когда губы парня в тревоге сомкнулись, а глаза цвета светлого шоколада, находившиеся всего в несколько сантиметрах, тонкими ресницами заморгали, сказал:              — Тебя... — Со выдержал паузу. Голос его в тот день был слишком механичным, даже для него, — тебя взять я не могу.              Сердце Кристофера упало вниз. Сразу понял чего испугался настолько сильно и через мгновение со всей силы вжался в Чанбина, пальцами вцепившись в его футболку, словно котёнок в одеяло.              — А сколько тебя не будет?              — Не знаю. Год, может.              Чан обомлел. Он хлюпнул губами, мимолётно взглянув на Чанбина, и спрятал лицо за синими прядями, на котором глаза стеклянными от слёз стали.              — А у меня пейджер мой сломался…              Началось, мог бы сказать Джун, имея в виду попытки оставить человека рядом с собой бесконечными словами, но его здесь, к счастью, нет.              — Куплю новый.              — И телефона стационарного нет!              — Отдам свой, — Чан было открыл рот, но ответ последовал раньше, чем он успел задать вопрос, — через пейджер передам тебе мой новый номер. Буду часто тебе звонить. Если рядом телефона не будет, буду искать ради тебя таксофон. Ладно? Привезти тебе что-то?       — Себя, — Со прикрыл глаза в кивке, разочаровался тихо, что не смог, да и не сможет, отвлечь Крис-и от этих мыслей. — Привези себя, пожалуйста.              Кажется, Чан медленно начал понимать почему брат попытался его остановить, почему Хан так сожалеюще взглянул на него и почему Чанбин запретил Крису идти куда-то — некому будет защищать. А страх этот — страх, что Со не вернётся. Умрёт, как умерла когда-то мама Чана, полетев в другую страну к родителям и попав в авиакатастрофу.              — Не прощайся со мной сегодня. Иначе не увидимся.              — Не говори так! — задохнулся Чан, через мгновение — задохнулся снова. На губах он вдруг ощутил голубику с примесью табака, на плечах какой-то слишком крепкий хват, напомнивший огромное одеяло, а внутри удары сердца об клетку. Звоном зашелестели лепестки алых роз, шоколад растёкся между треснувших от ударов сердца рёбер, тёплым, удивительно пугающим и тёплым одеялом накрыли плечи руки.              Пошёл снег. Он падал большими хлопьями на кудрявость и прямолинейность, щекотал нос, игрался на тонких и длинных ресницах, мгновенно таял на тротуаре, лепестках роз, покрасневшей коже, на ладонях, придерживающих лицо, и проскакивал между губ. На пустой дороге вдруг застрекотали машины, ветер поднялся вьюгой нежной, планеты за облаками белоснежными сошлись предзнаменованием прекрасным, фонарь над головой осветил софитами двух людей. Один из них забыл собственное имя, а другой своё потерял. Один подставил к виску пистолет, а другой переставил в небо. Один закрыл глаза и попытался вдохнуть аромат сигарет, а другой подставил кружку с горячим шоколадом.              Одному не стоило ходиться за ним тем летом, стоило смотреть в глаза с улыбкой, не стоило цепляться за угрюмый взгляд, который перетёк в нежностью, стоило отвечать на поцелуй. Другому не стоило приезжать, но стоило сказать своё имя, стоило улыбаться при встрече каждый раз, не стоило покупать горячий шоколад, растапливая быстро растопившееся сердце и согревая руки. Чан убил человека в нём, даже имя другое дал ему, кудряшкой-проводком перепугав его.              Он же его и убьёт.

***

      За окном дождь печалью слепит и сопит. Медленно начинаются сезоны ливней, когда они будут идти не прекращая с утра до утра, тарабаня по крышам и окнам. В салоне стоит тишина, которая иногда прерывается тихими всхлипами сложившегося в комок Хёнджина на задних сидениях. Боль течёт по телу в крови, доходит до каждого сосуда, прорезает надкостницу, целует лёгкие и пересчитывает рёбра, заливаясь истеричным смехом, подобно смеху Хвана, который не срывался с губ уже несколько дней. Парня словно тучами накрыло. Ни намёка на солнце, ни возможности на спасение. Внутри сердце ноет, а лёгкие кашляют, пока снаружи мешки под глазами с венами синими расползаются и губы тромбами лопаются.              — Хёнджин.              В ответ хрипловатое мычание.              — Вы не помирились?              Тишина. Чан останавливается на светофоре и поворачивается назад, потому что молчание его волнует сильнее, чем диагноз рака. Хёнджин, крепко прижав к телу колени, лежит лицом к спинке кресел и прижимает к глазам руки так сильно, будто собирается их вдавить в голову. Потратив на это последние силы, Хван не может даже что-то сказать. Он, пока что, не умер, хотя, кажется, уже очень хочет, потому что от одного только имени боль в груди увеличивается в несколько сотен раз. Хван не хочет говорить, что они не помирились, хочет думать, что ненавидит Ёнбока, что он предатель, лжец и придурок, не хочет мыслей, которые кричат о надобности его рядом: тогда, сейчас, потом, всегда. Не хочет таких мыслей.              Но Хёнджин, на самом деле, до смерти хочет Ёнбока рядом с собой.              Огонёк светофора переключается на зелёный, и оставшийся без прямого ответа Чан отворачивается обратно. Вечно говорящий затих. Такое может произойти только после смерти.              — Тебя в квартиру или ко мне? — несколько минут спустя интересуется мужчина и сразу заворачивает в сторону квартиры Хёнджина.              — Ко мне, — подтверждает он, уже сидя ровно в кресле и рассматривая капли на стекле, соединяющиеся в единое целое и стекающие вместе по стеклу. Падают вместе. Даже погода смеётся над Хваном. Даже она говорит, почти кричит, обвиняет в глупости, в сожалении, в доверии. Как же можно было довериться человеку из мафии?              Хёнджин не помнит, как попрощался с Чаном, зашёл в квартиру. Не помнит, как снял обувь, и не помнит, как слюной с проблесками крови запачкал белый ковёр в ванной, пока наливал себе воды. Как лёг в постель и утонул в ледяных слезах, вдыхая запах подушки, которую Хёнджин беспромедлительно выбрасывает в открытое окно, ощутив аромат вина и сигарет. Он поднимается на ноги, чуть шатаясь, и закрывает раму с сильным хлопком. Все оставшиеся силы уходят именно на это.              Дальше Хван теряет сознание, ощутив резкую нехватку воздуха. Он пытается сделать вдох, но получается только издавать рваные скрипящие звуки. Хватается рукой за стол, потому что перед глазами всё начинает плыть, и тьма, словно занавес, заполняет вид перед парнем. Тело Хёнджина мешком падает перед кроватью на ковёр, и в последний момент он замечает одиноко лежащий фантик от конфеты на палочке под балками постели.              На мраморном полу лежит разбитая от управляемых гневом действий бутылка, на столе ещё одна, только целая. С горлышка над небольшой тёмно-бардовой лужей, выделяющейся на белой столешнице, одиноко собирается капля вина. Или вины. Ёнбок, жалеющий, что алкоголь в него въелся настолько, что не только другие не могут различить когда он трезвый, а когда нет, но и сам парень. Он пялит перед собой и начинает думать, что ненавидит кухню Чана сильнее всего в своей жизни. Сначала, конечно, себя, а потом уже кухню Чана.              С губ срывается сигаретный дым, улетает к открытому окну и проглатывается ветром. Даже сигареты к одежде не липнут, убегают, обозлившись. У парня руки согнуты в локтях, упираются в стол единственной опорой в целом, пока плечи прижимаются к ушам, а голова сильно клонится вниз, изредка лишь приподнимаясь ради сигареты, сотой уже, кажется. Странно, что Ёнбок ещё не полез за наркотой.              К девушкам и парням он же за эту неделю тоже ни один раз не прикоснулся, даже к бармену, так, для вида. Он сношался и сношается лишь с сигаретами, вином и виной.              Феликс поворачивает голову к окну, за которым бушует погода злостью и обидой. Не его. Его эмоции так, как и всегда, пролетают лёгким ветерком, который сразу съедает ураган. Серость целую ночь и утро сидела на стенах и впитывалась в чёрную макушку, пока за окном начиналась война из тёмных-тёмных грозовых туч и молний. Градом рушатся чувства природы, гремя и разрушая всё вокруг. На воду бассейна падает два объявления, сорванные со столба. Что-то про рекламу гробов и, кажется, ещё спелой вишни.              В прихожей громко хлопает массивная деревянная дверь, и Ли, поелозив руками по столу, поворачивает голову в сторону коридора, смотря через плечо на выходящего Чана. Он не смотрит на Феликса, пока не ощущает его взгляда на себе. Бан вздрагивает, широко раскрыв глаза, нервно дёргает рукой, в котором лежит зонт, и с него россыпью разлетаются на пол дождевые капли.              — Ты с дубу, прости, рухнул?! — вскрикивает мужчина, не беспокоясь, что Ванесса или Чонин услышат, потому что сейчас они в другом доме.              — Мне кажется, что да, — Феликс роняет голову себе на руки и, выпрямившись с прижатыми ладонями, сильно проводит ими по лицу. Оттягивает синяки под глазами, которые стали выглядеть ярче и страшнее.              — Ты придурок, Ёнбок, — Чан успокаивается, констатируя очевидный факт с выражением полного разочарования, цепляет на вешалку чёрное пальто и проходит мимо Феликса и кухни, в которой ему самому придётся убирать всю винную вину.              — Я знаю.              — Горжусь.              Феликс вытягивает руку ввысь и показывает Чану средний палец.              Его перемкнуло. По-другому парень это не назовёт.              Не появлялся все десять дней в этом доме, хотя знал, что Хёнджин последние три дня был здесь, потому что об этом сказал Чан, которому пришлось выслушивать два совершенно одинаковых рассказа ссоры. Ни Хёнджин, ни Ёнбок не пытались обвинить друг друга. Хван только разобраться старался, а Ли называл себя уродом.              Сейчас Хёнджин, наверное, будет пальцем давить себе на новый синяк на животе, чтобы хоть как-то заткнуть боль и мысли. Ли же уже скатывается по стулу, забирает по пути ещё бутылку вина, сигареты новые стаскивает из кармана пальто Бана и разваливается перед телевизором под одеялом с просмотром «Дрянных девчонок» две тысячи четвёртого года, пока не возвращается мужчина безрезультатно вытаскивать из Феликса слова.              Но вытаскивать не приходится. Ли выглядывает головой из-под одеяла и глядит, как Чан проходит рядом с телевизором, выключая его на кнопку, и садится на мягкое кресло напротив жёсткого дивана.              — Как Хёнджин? — отдуваясь от аспидовых прядей, падающих на лицо в веснушках, спрашивает Ли и прячет блеклые глаза обратно под одеяло, попадая под испепеляющий тяжёлый взгляд мужчина.              — Херово Хёнджин, — скрипит голосом и отворачивается. — Кровью кашляет. Рак. Скорее всего, вторая стадия, если уже не третья.              Феликс резко выравнивается. Одеяло у него с тела скатывается и оседает на пол. Вроде в комнате тишина, а вокруг всё равно что-то громко рушится.              — У тебя, знаешь, что, вместо мозгов, Ёнбок? — Чан паузу выдерживает и крепко проводит рукой по губам, сжимая их и прикрывая веки. Как же он ненавидит разборки. — У тебя вместо мозгов, прости меня, пожалуйста, член, — мужчина поднимается на ноги и, сунув руки в карманы брюк, встаёт над парнем, словно тень Хиросимы. А Феликс руки к себе жмёт и с открытым ртом смотрит, от страха широко распахнув глаза. — Ты вместо того, чтобы с ним эту неделю быть, ебёшь вино и сигареты, блять, прости опять за огромное количество ненормативной лексики, будто назло и…              — Хватит.              —…вместо поддержки лежишь и страдаешь, будто не ты…              — Чан!              —…виноват в этой «ссоре».              Ёнбок соскакивает с дивана, но не успевает убежать. Чан мёртвой хваткой задерживает парня, отчего тот прикусывает губу и сдерживает вскрик боли, и резко притягивает к себе.              — Извини, — заранее говорит Бан за причинённую боль. Он сжимает предплечье ещё сильнее. Феликс почти рассыпается на коленях перед мужчиной, который не даёт упасть, даже не смотрит в его сторону, пока он прячет раскрытые глаза за прядями волос, кусает губу ещё сильнее.              До него не сразу доходит, что от него хотят, даже после резкого поднятия на ноги, поворота за плечи к себе и серьёзного, не злого и не грозного, взгляда. Одну руку Бан еле сжимает и смотрит глубоко в испуганные глаза.              — Не у каждого человека в действиях кроется искренность, как и в словах, Ёнбок, — ожидаемо начинает Чан, — но у Хёнджина искренность в действиях хоть, я не знаю, отбавляй. Если не понимаешь этого, что-то не понравилось, обиделся на него, в конце концов испугался — скажи. С ним нужно говорить, ты слышал, как он без умолку вечно говорит? И это не значит, что слова у него пустые… — Бан притих на секунду, — я же знаю, он дорог тебе, помню, как ты говорил о нём всё время и год назад, и месяц назад, и день назад. Вот и говорю, дорог — иди против себя, как он идёт против себя ради тебя, — мужчина снова выдерживает паузу, отпускает Феликса, который теперь спокойно стоит на ногах. — Да и вообще. Ценность — это не только слова и не только действия.              Чан в голову это вбивает, пытается переубедить, не просто даёт послушать, забыть, упустить. А понять. Понять, чтобы потом не выслушивать их ругань. В первую очередь нужно сейчас Феликса говорить научить, а не просто сбегать, напридумывав бреда себе в голове.              — Я… придурок… — шёпот срывается с его губ, и резко он складывает по полам, закрывая глаза и прижимая руки к коленям. Быть жалким рядом с Чаном уже не в новинку за несколько лет. Феликс же сам как-то прибежал к нему, весь побитый и уставший, умоляя помочь и оставить у себя, спрятать, скрыть, потому что у «бесчувственных» тоже есть предел.              — Не мне это говори, — забирает с пола одеяло Чан. Он не совсем ругается. Он не умеет ругаться и злиться по-настоящему.              Он лишь направляет так, агрессивно, но по-другому — а Бан знает — Ёнбок не поймёт. Никогда не сможет понять, если разговаривать с ним мягким, тихим голосом. С Хёнджином ситуация другая, с ним нужно мягко, точно так же, как и с Чаном, потому что оба те ещё болтуны и не отлипнут, пока не добьются выхода из недопонимания. Но сначала, как в первый день пребывания Хвана, мужчина забывает, насколько сильно они друг на друга похожи, и ругает громко и звонко, чтобы потом прикрыть глаза, извиниться, спокойно поговорить и преподнести свободу действий и особенно слов. Хёнджину нужно не только говорить, но и давать самому разговаривать, чтобы разбираться и пытаться понять человека.              С Хваном немного легче, чем с Ёнбоком. Ли не глуп, но переживания свои говорить он не умеет — его нужно заставлять это делать, а не просто давать возможность. Ли быстрее сбежит, если ему что-то не понравится, если что-то заметит подозрительное, напоминающее предательство или фальшивость. Быстрее забьётся в закрытой комнате, чтобы никто не увидел его этих печальных эмоций, громких вечных мыслей. Всё лучше, чем поговорить с человеком, сказать ему всё напрямую или спросить. Ёнбока ведь никогда не слышали. Смысл говорить, если тебя не слышат и не понимают?              Феликс отходит в сторону и почти оседает на пол от палки, которую положила на его спину вина.              — В следующий раз, как у вас опять будет какая-то ссора, я прошу, разбирайтесь сразу и сами. Мне не совсем приятно смотреть, как вы… — Бан медленно оборачивается и видит, что говорил это всё в пустоту. В комнате ни Феликса, ни вина. Он тихо хмыкает.              Что можно объяснить людям, у которых когда-то отняли способность ошибаться и делать глупости? Сквозь стук дождя Чан слышит резкий рваный рёв мотора за окном, и аспидовым хвостом на фоне поднявшегося тумана после грозы проскакивает падшая звезда.              Она ещё не знает, что в квартире её любезно встретят кулаком.              Парень, пробравшийся в квартиру через открытый балкон на кухне, заворачивает за угол к комнате Хёнджина, шагая тише, чем взмахивает крыльями мотылёк, в то время как его кожаная курточка с потёками каплей шумит настолько громко, что возмещает всю тишину шагов. Это его и выдаёт.              В комнате тишина. Окно, через которое Феликс сначала хотел по привычке забраться, закрыто. Подушка отсутствует. Ёнбок даже не станет интересоваться, где она, потому что видел её всю мокрую, испачканную в грязи на асфальте перед домом. Ноутбук закрыт, хотя с него всегда играет музыка, либо просматривается какой-то фильм.              Хёнджина здесь нет, но пахнет сигаретами, потухший окурок лежит на скатившемся с края кровати одеяле, чей кончик, словно указатель, дотягивается до двери.              Феликс резко заходит в комнату, когда дверь качается, и из-за неё выходит Хван, на которого больно смотреть. Но Ёнбок поворачивается лицом, широко открывает глаза, видя летящий крепко сложенный кулак ненависти, мигом перехватывает и получает по животу другим.              Хван бьёт, потому что некуда бежать. Убежит, вернуться в квартиру всё равно придётся, а Хёнджин почему-то знает, что Феликс будет сидеть здесь до того, пока Хван не придёт.              На Ли Сэм не смотрит, но глаза у того такие, словно там вся Вселенская печаль и боль, злость и ненависть. Губы крепко сжаты, а брови почти пробиваются к переносице. Парень отшатывается назад, ослабляя хватку на ладони Хёнджина, и поднимает взгляд, полный сожаления и прискорбной вины.              — Прости…              — Я тебя ненавижу! — перебивает криком Хван и почти ударяет Ёнбока по носу, когда он ловко ловит кулак, второй также, и больно ударяется головой об стену. — Ты… Конченый придурок! — злобный взгляд лежит на веснушках, смотреть в глаза слишком опасно, пока руки сжимают плечи и встряхивают, толкая снова в стену.              Хёнджина предательски пронзает испуг и глупая забота, стоит Феликсу зажмуриться от удара затылком, но продолжает бить. Уже слабее. Хван опять начинает задыхаться, уже не из-за приступа. Пытается найти в себе силы, пинает коленом в бедро Феликса, ударяет по рёбрам, под сердце, слышит тихое сипение и ощущает сильную хватку на запястьях, вырывает и почти скатывается на колени, потому что силы исчезают, а слабость и боль отражаются в затихающем страдающем шипении, которое перетекает в мычание и всхлипы. Руки скатываются с ушей на плечи, теряют тепло, а Хёнджин себя отдёргивает, опять тянет пальцы к голове, кончиками которых касается до мокрых от дождя прядей, и, сжав, чтобы ударить об стену голову смирившегося Феликса, обессилено роняет их вниз, одной рукой случайно цепляясь за плечо.              Он голову вниз наклоняет и лбом прижимается к другому плечу Феликса, ощущая запах дождя и крепких сигарет. Собирает силу в кулак и ударяет, но так слабо, что это больше походит на бессмысленный стук в дверь. И в итоге, сжав кожаную курточку, кулак остаётся лежать на плече. В повисшей тишине между всхлипами осознает, что специально бил по плечу без шрама, чтобы Феликсу не было больно, и тихо, хрипло поговаривает, путаясь в словах и мыслях:              — Я так за тобой… Ты… Я ненавижу тебя… — Хван ощущает на своих руках тёплые прикосновения и даёт возможность посадить на пол, прислонив спиной к дереву кровати. Хёнджин не смотрит на Ёнбока. Глотает воздух и пытается рассмотреть кожаную курточку, но слёзы перед глазами лежат стойкой стеной.              — Хёнджин…              — Я Сэм! — огрызается Хван, а сам рукой тянется к мелькнувшему силуэты ладони Ёнбока и сжимает крепко, словно сломать пытается.              — Я… — слышится тяжёлый вздох, наполненный терзанием и страхом, быстрой попыткой и бесконечной пыткой. — Я… испугался…              Хёнджин сильно моргает, от чего по бледной щеке его стекает стеклянная слеза, и наконец смотрит на повернувшегося в профиль Ёнбока. Он бегает глазами по комнате и пытается понять, за что же зацепиться, чтобы продолжить говорить, потому что не может себя заставить. Не может, потому что сразу вспоминает, как всегда кричал и умолял прекратить побои своего отца, а в ответ слышал только смех и полное игнорирование надрывных криков.              И Ёнбок цепляется за чёрные слезящиеся глаза с витиеватыми алыми реками на бело-красной склере, как когда-то зацепился Хёнджин за блеск ангельский очей.              я хотел, чтобы ты был нежным со мной.              Думает и паузу выдерживает, потому что дышит тяжело и в темно-коричневых глазах свет видит, дотягиваясь руками до щёк с такими же потёками, как и на плачущих окнах.              — Я хотел, чтобы ты был нежным со мной.              Тело Хёнджина словно ударяет током.              — Нежным? — переспрашивает, потому что не понимает. Это говорит тот, кто до боли всегда сжимает волосы и талию, кто врезается зубами об зубы, потом целует до крови, кто отнимает воздух, царапая кожу за шеей.              Это просит Ли, который толкает в стену и с силой прижимается, чтобы не давать ни сантиметра свободного пространства, тот, у кого даже хватка на подбородке болезненная. У Хёнджина опять ничего не стыкуется. Не стыкуется и то, как Феликс ранее в особняке Чана грубо и до боли кусал шею, закрывая рот рукой и не давая ничего сказать.              Это говорит тот, у кого Хёнджин учится.              я хотел, чтобы ты был нежным со мной.              Прокручивается в голове, пока перед глазами мелькает сцена, как Хёнджин ласково вёл себя с Чонином, как краем глаза он заметил устремлённый на них взгляд Ёнбока, как улыбнулся сам себе, начиная вести себя ещё нежнее… А потом… Потом Феликс закрылся в себе.              Просто он что-то вспомнил. Что-то, что его разбило и не дало действовать нормально. Что-то щёлкнуло, и Ёнбок вправду испугался. Перепутал, не понял, разбился и разбил сам. Теперь жалеет и в своих руках греет ледяные ладони Хёнджина, смотрящего на его опущенную голову широко открытыми глазами. Феликс извиняется так. Действует, ладони поднимает и целует их, оставляя нежный ожог и вечный фантом прикосновения. Старается загладить вину и сказать в своём стиле, хотя понимает, что не может больше причинять Хёнджину боль, потому что молча ушёл, испугавшись и не поговорив.              — Прости меня, пожалуйста, — Ёнбок говорит еле слышно, — я... понимаю, что... должен был сказать всё сначала... просто я... — он замолкает, опуская глаза вниз, и снова поднимает покрывшиеся шершавой корочкой за неделю руки Хвана и своими губами осторожно касается. С корточек пересаживается на колени, уперевшись ими по две стороны от выпрямленных ног Хёнджина, не придавливает, чтобы дать уйти, если он этого захочет.              Просит прощения, что ушёл, и даёт возможность уйти. Отомстить, как в первый день их встречи. И Хвану стоит это сделать. Но он не делает, потому что разлука с Ёнбоком ощущалась как проигрыш в гонке, глубокие царапины на машине, гнилая вишня и потеря билетов на концерт The Weeknd’а.              — Я скучал…              Улица за окном сгущается тьмой ещё сильнее из-за включённой небольшой лампы, висящей на стене над столом, где поставлены две чашки с засыпанным сахаром и пакетами белого чая. Электрический чайник выключился ещё две минуты назад, но ни Хёнджина, ни Ёнбока это не волнует, пока одни руки обвивают шею, а другие лежат на щеках. Губы медленно переминают другие, со вкусом вишни, пробуют новый сладкий вкус, тихо, еле слышно чмокают. Ли отстраняется, дышит медленно, невесомо. У Хёнджина получается только шумно, почти задыхаясь. Феликс это будто отнять хочет, к губам опять наклоняется и кратко целует, даже зубами нижнюю не оттягивает, а просто оставляет печать, говорящую: «я рядом».              Проскальзывает нежная пошлость, от которой Хван мысленно отмахивается и, напоминая себе о статусе друзей, слабо проводит ногтями по затылку, щёлкает по лбу пальцем, когда решает слезть, снова включить чайник и вернуться к Ёнбоку.              Глаза врезаются в глаза. Молча замирают, пока дыхания смешиваются, и теряются в глупой странности, осознают ведь, что чего-то не хватает. Чего-то, без чего они оба не могут. Без соревнования. Без борьбы за первое место, хотя они знают, что придут одновременно. Без попыток забраться под кожу, присвоить, не отдавать, кусать, царапать и понимать.              Сегодня вечером у Хёнджина, честно признаётся сам себе, сил совсем нет пытаться бороться за первое место. Он даёт Ёнбоку поцеловать его первым, когда тот чуть вниз склоняется, дыхание чужое прерывая, и закрывает тёмные глаза. Открывает снова, потому что Феликс ложится подбородком на плечо, дотягиваясь кончиком носа до участка под ухом, и не целует. Надоело?              — Поцелуй меня, Мотылёк, — а он, оказывается, просит забрать первое место, шёпотом медленно произнося на ухо Хвана, и, недалеко отодвинувшись, смотрит ангельскими глазами. Опять в душу стучится, ещё не понимает, что его оттуда никто не убирал и не выгонял. И Хёнджин для него повторно впускает, тянется крыльями к блеску очей, к хвосту падающего ангела и блестящей чешуе имуги. Не обжигается, почему-то не боится совершить ошибку. Будто там, у сердца, мотылёк взмахивает крыльями, щекочет между рёбер и упрямо ждёт.              Хёнджин ощущает сильный прилив уверенности внутри себя, чувствует, как сплетаются два разных, но похожих крыла, и слышит, как достигает до кипения вода в чайнике и как сталкиваются два серебряных кольца с гравировкой «kairos».              Хван подцепляет рукой подбородок Ёнбока и впивается в ответно раскрывшиеся губы, кусая до любимой боли и маленьких ранок. Ли сжимает руки на талии, пробираясь под футболку и оставляя на бледной коже красноватые следы от пальцев, которые исчезают спустя пару секунд, но уже потом появляются снова на ещё большее время.              Хёнджин хочет показать, что он с ним полностью открыт и искренен, что не только нежностью он открыт, а Ёнбок не может отказаться, потому что сам попросил.              Поэтому после яростного поцелуя и видимых нескольких царапин на шее Хван оставляет на розоватой щеке Ёнбока невесомое мягкое тёплое прикосновение разгорячённых губ и уходит к чайнику, чтобы залить кипятком чашки.              За окном сильно грохочет. Последняя гроза, а дальше осень, взгляды на кожаную курточку и тёплую одежду без осуждения и растерянности, мокрые дороги и тяжёлое управление, а потом и вовсе закрытие "сезона".              Хёнджин ставит наполненные кипятком чашки с белым чаем и подвигает одну к Ёнбоку. Сидя с другой стороны квадратного стола, одна которого упирается в стену, парень забирает кружку и тихо вскрикивает, только прикоснувшись.              — Ты чего? — пугается Хван и почти встаёт на ноги, но Феликс его задерживает, взмахивая рукой и говоря:              — В порядке. Не ожидал, что чашка такая горячая будет, — Ли поднимает глаза на Хёнджина и убеждено улыбается, а тот ему верит.              — Ёнбок, — Хван кашляет и прикрывает рот быстро взятой салфеткой. Теперь только так. Видит проблески крови, но страх свой не показывает и прячет салфетку в кулаке, что не скрывается от Феликса, но он пока умалчивает, только смотрит заинтересованно на начавшего говорить Хёнджина. — А почему я Мотылёк?              — Почему ты Мотылёк? — переспрашивает Ёнбок и в задумчивости отводит глаза в сторону, перебирая пальцами по столу. — Ты Мотылёк, потому что не бабочка.              В ответ он видит поднятые к волосам брови, а через мгновение слышит звонкий смешок, после которого Хёнджин отпивает немного белого чая.              — Я серьёзно. Ты не ночная бабочка, чтобы не быть мотыльком. Мотыльки другие. Мотылёк…              — М?              Феликс просто растягивает буквы в слове «мотылёк», не пытается позвать Хёнджина. Тот всё равно отзывается, а Ёнбок кивает вопросительно, на что Хван глупо моргает и чешет под ухом. Феликс делает то же самое, только с другой стороны, и на пальцах у них вдвоём проблёскивают кольца, которые они уже давно обручили парными.              — Ты разве не звал меня? — переспрашивает Хёнджин, опуская руку к чашке, и злобно булькает губой в чае, почти брызгая себе на нос.              — А? — возмущённый злостью парня Ёнбок пинает ногой стул Хёнджина, который в момент хватается рукой за стол, успевая поставить чашку на поверхность, и падает.              — Ёнбок, ты дурак… — потирая затылок, шепчет Хёнджин и вздыхает с тяжестью, когда видит с каким спокойствием шагает Ли, спрыгнув со стула. А потом ещё раз вздыхает, потому что Феликс его перетаскивает в комнату, укладывает на постель и добровольно падает сверху, вынуждая ещё разок выдохнуть от тяжести. Затем — улыбнуться, потому что после того, как Хёнджин укладывает руку на спину Феликса, слышится сквозь голос громкого дождя:              — Я же обещал, что мы упадём вместе.              Конечно. Ёнбок слова на ветер не бросает.              — Поэтому ты сначала толкнул меня, а потом упал сам? — Сэм выползает из-под Ёнбока, спрыгивает с постели и, открыв ноутбук, тыкает по мышке, безуспешно пытаясь найти плейлист.              — Ты упал сам, — Феликс, поднявшись, спокойно отбирает мышку и за пару секунд находит все песни в корзине, без вопросов восстанавливает, а находка совсем не смущает Хёнджина, вернувшегося на кровать. Он просто не помнит, что всё удалил.              — Ты меня толкнул! — протестует парень, поднимаясь вновь с постели, и уверенно ищет свою подушку, считая, что, как обычно, закинул её на верхушку шкафа.              — Не толкнул, а подтолкнул, — умничает заносчиво и подходит со спины к Хёнджину, вставшему на носочки, рукой подцепляет футболку и резко притягивает к себе, обвивая за талию и утыкаясь носом в ломкие сухие волосы.              — Где моя подушка? — ударив по притянувшей ладони, Хван поворачивается лицом и ногой пинает в бедро Феликса, заставляя отпустить дальше путешествовать по комнате в поиске подушки. Он будто передумывает, возвращается и стягивает с покорного Феликса кожаную курточку. Она уже высохла, значит, можно украсть, спокойно повесить её в шкаф, пока Ли слова против не скажет. Даже наоборот, когда Хёнджин аккуратно её вешает, проверив карманы и отдав Ёнбоку пачку сигарет, помогает закрыть дверцу шкафа.              — Так меня уверенно спрашиваешь об этой чёртовой подушке, будто я знаю, — пожимает плечами и прислоняется плечом в дверце, пока Хёнджин, отойдя, поднимает одеяло, закидывает его на постель, раскинув пепел и не обратив на него никакого внимания, ложится на пол и смотрит под кроватью, даже поднимает её, когда встаёт, подперев плечом, но почти роняет на себя, задрожав телом и особенно ногами. К щекам приливает кровь. Если бы Феликс сейчас быстро не подошёл и не придержал, со вздохом закатав глаза, то умер бы Сэма не из-за рака, а кровати.              — Романтика, — опуская обратно на пол, усмехается Ли и получает по затылку рукой, отчего ойкает и быстро выпрямляется по стойке смирно.              — Куда ты запихнул мою подушку?! — вспыхивает Хван и злится ещё сильнее, когда Ёнбок расплывается в смехе и падает на постель, прикрыв рукой лицо. Хёнджин стоит как дурак, смотрит с презрением и подозрением на Ли и пинает его ногу, подрагивающую от смеха и свисающую с кровати.              — Ай!              Феликс поднимается на кровати, подтаскивает за руку пригвоздившегося к полу Хвана, который упирается до последнего и по инерции качается на ногах, переплетая свои пальцы с пальцами Ли.              — Где моя подушка?! — резко поддаётся вперёд парень и ударяется головой об грудь Ёнбока, широко раскрывшего глаза от удивления.              — Да выбросил ты её! Наверное, сам! — получив ответ, Сэм поднимается и ползёт к окну, отпуская руку. Хочет проверить, но Феликс не даёт и, схватив за ногу, тащит обратно.              — Ты сумасшедший! Отцепись! Не хочу! Совсем уже с ума сошёл! — злостно воет, мотая ногой в попытке ударить Ёнбока, и смотрит на него через плечо. Одеяло опять сминается между двумя телами. Феликс всё-таки отпускает Хвана, и тот переворачивается и подползает обратно сам, забравшись пальцами под белую футболку. Голова умещается под плечом, а одна из ног закидывается на чужой живот. Ли протягивает руку к волосам и осторожно, не натягивая и не сжимая, дотрагивается до ломких кончиков. Второй рукой он ищет в кармане штанов вишнёвую конфету и, прошуршав ею сквозь голос The Weeknd’а, даёт Хёнджину. Не успевает Феликс убрать руку, как Хван кусает ребро большого пальца, оставляет красный след и с довольным смехом хрустит конфетой, услышав недовольное шипение у себя над головой.              — Дурак, — даёт щелбан Ли и, моргнув, на Хёнджина уже не вниз смотрит, а вверх. Тот сверху уселся, перекинув одну ногу через живот, и заморгал быстро, будто испугался чего-то. — Чего ты? — проскакивает пальцами под тёмно-красную большую кофту, как делает это обычно, стоит ему увидеть намёк хоть на малейший испуг или тревогу на лице Хвана, и нащупывает запёкшуюся кровь на боку живота, сразу приподнимает кофту и пробегается глазами по коже. Её бледность перебивается старыми бледными шрамами, Феликс на это уже не обращает внимания. Два новых маленьких шрама под рёбрами, которые ещё не зажили, Сэму вообще не стоит напрягаться, а он даже кровать попытался поднять, что говорить о попытке избить Ёнбока. Один огромный синяк возле пупка, со стороны печени, и огромное количество гематом поменьше по всему животу и несколько уже зашивших царапин и ссадин.              — Они лицо не трогали. Поэтому, извини, поцелуи для падших без крови, — парень улыбается, хочет сказать, что всё в порядке, но стоит Феликсу только пальцем провести по синяку, Сэм всем телом напрягается, а сердце начинает больно бить по стенкам груди.              — Ебанутые, — гневно шипит Ёнбок, не обращая внимания на попытку Хёнджина перевести всё в шутку. — Кто? Твой отец?              Хёнджин опускает голову вниз, кусая губу. Не думает, что должен говорить… Ёнбок слишком переживает, а Сэм боится, что он помчится защищать.              — Хишо… — он не хочет показывать себя слабым, но голос предательски дрожит, а руки, свисавшие до этого, теперь лежат на животе Феликса, перебирая пальцы, потому что Хёнджину страшно.              Он с каждым днём становится слабее и слабее, совершенно не может за себя постоять, шугается каждого, если выходит один на улицу, а вышел он так всего несколько раза. В первый его подловила компания Хишо, а во второй, на следующий день, постоял он возле подъезда и зашёл обратно, чтобы позвонить Чану и сказать, чтобы он забрал его к себе. Все следующие разы он обязательно старался быть с кем-то.              Хёнджин поднимает взгляд на Феликса, потому что он подозрительно не двигается и молчит, а парень, не моргая, смотрит на дождливый вид за окном, что-то думает, прикусив щеку изнутри, пока дождь шумно тарабанит по стеклу.              — Ангелок.              — М? — Ёнбок поворачивается к Хёнджину и смотрит на него, зацепившись мимолётно за выглянувший из-под рукава синяк, когда парень поднял руку к своему уху.              — Ты думаешь?              — Мг…              — Зачем?              — Иногда полезно.              Хёнджин не сдерживается от улыбки с мягким, как прикосновение ветра, смехом. Понежневший во всё ещё винной улыбке Феликс кладёт руки на бёдра, хочет сжать, но, ощутив, как Хван напрягся, вопросительно ему кивает:              — Синяки тут тоже есть?              — Они есть везде, — правду говорит и сам же расстраивается, потому что, — всегда, — они есть всегда.              Куда не посмотри, даже на стенах, если снять обои, будет какое-то пятно: тёмный слой от грунтовки — на солнце чёрные пятна, на стволе дерева от срезанной ветки этот странный выступ, за который всегда цепляешься и неважно руками или глазами. Дерево боли этой не почувствует, свыкшийся человек тоже. К чему-то привыкаешь. Всегда. Люди — адаптивные существа — к побоям привыкают, к крикам, к слезам.              Может, боль где-то там иногда мелькает, в те особенные момента осознания, что тебя вроде бьют. А так, ты просто начинаешь уворачиваться на автомате, даже не боишься уже. К страху тоже привыкаешь. Слышишь грохот, крики, тишину, молчание. И не боишься, потому что привык. Но Хёнджин не привык. Всё ещё боится и вздрагивает от каждого прикосновения к гематомам в виде космоса… Но Ёнбоку… Ёнбоку можно.              — Поэтому касайся… — выходит сказать слишком пошло, — касайся сколько хочешь, — говорит, смотря глаза в глаза, и руку Феликса возвращает на бедро обратно. Пересев, Ёнбок укладывает на спину Хёнджина, осторожно придерживая, и нависает сверху, уперевшись руками по обе стороны от рассыпавшихся лепестками вишни локонов, кажущимися таковыми только из-за белоснежной простыни. Не должен он целовать синяки, друг всё-таки, но Ёнбок, стянув с плеча футболку, целует собравшийся на коже космос перед тем, как прикоснуться до губ и взглянуть в чёрные глаза, которые смотрят из-под тонких ресниц и громко доверяют. Поцелуй получается смазанным, почти даже и не поцелуем, даже ленивым каким-то.              Парень отстраняется на мгновение, давая отдышаться потерявшему навеки нормальное дыхание Хёнджину, и наклоняется к лицу обратно, но замирает на половине пути, почти дотронувшись до блестящих от маленького ночника губ.              — Знаешь, о чём я думал? — шепчет Ёнбок.              — О чём? — со вздохом интересуется.              — О том, что убью их.              — Ты с ума сошёл.              Хёнджин не смеётся, а вот Ли расплывается в винной улыбке, заражая блеском голубых глаз.              — Уже не спрашиваешь, — усмехается он.              — Потому что ты говоришь.              Феликс улыбается уголком губы и осторожно, не натягивая алые пряди, вплетает в них пальцы, вызывает мурашки и недостаток воздуха. Его рука слегка вздрагивает от неудобного положения, но парень не задумывается ни на секунду отодвигаться или уходить. Хёнджин же без слов толкает пальцем Ёнбока, заставляя быстро убрать руку от волос и упасть на кровать спиной слева от парня, ложится сверху, тихо пробормотав про неудобство, и снова ощущает пошлость: поглаживания между прядей волос и ощущение тепла на своей спине.              — Тебе не кажется, — еле слышно начинает говорить Сэм, ощущает прекращение движения на прядях и напористо подставляет голову обратно, — что мы переступили черту друзей?              — Ты только заметил, Мотылёк? — серьёзно спрашивает Феликс, а под пальцами чувствует кивок. Даже не слово. Кивок.              — Тебя… — Хёнджин выдерживает паузу, глазами ищет, за что зацепиться, но не может поднять голову, потому что так надавит острым подбородком, — устраивает это? — он смотрит на веснушчатую ключицу и пальцем до кожи дотягивается, соединяя в яркие звёздные созвездия. Даже когда в окно ломятся дождевые капли — Хёнджин находит звёзды. Но он поднимает взгляд выше — на павшего ангела, который в полёте прикрылся падающей звездой. Спит.              Хёнджин выдыхает с улыбкой и ложится на грудь Феликса другой стороной лица, поворачиваясь к окну и слабо улыбаясь.              — А знаешь, почему Ангелок? — начинает Сэм и прикусывают губу. Раздумывает, сомневается. По дыханию просто понимает, что Феликс не спит. Значит, слышит. — Потом расскажу.              Он чувствует, как веснушчатой ладонью его к себе прижимают чуть крепче, пальцами рёбра слева очерчивая, и слышит тихий пошлый голос у себя над ухом:              — Буду ждать.

***

      Шум музыки бьёт по ушам, заполняя стены басом и заставляя срывать голос даже если не поёшь. Феликс и Хёнджин сидят за барной стойкой и касаются друг к другу коленкой к коленке и плечом к плечу. Первый постукивает пальцем по стойке, а второй болтает без умолку, регулярно останавливаясь со вздохом и извиняясь за отдышку.              — Извини, — Хёнджин кладёт лоб на барную стойку и тяжело вздыхает, что-то ноет о боли, а Ёнбок уже не слышит, хмурит брови и наклоняется к уху парня. Аспидовые пряди смешиваются с кроваво-красными.              — Чего ты говоришь? — обжигая дыханием, Феликс по привычке укладывает руку на бедро Хёнджина и вдоль проводит, выжигая веснушками дыры в чёрных брюках.              — Руки, говорю, убери, — медленно выпрямившись, с вызовом улыбается Хёнджин и, уложив ладонь поверх руки Феликса, сам ведёт, больно вцепившись до красных следов в пальцы. — Для всех здесь мы разошлись, — откидывая от своей ноги руку, словно разочарованно пожимает плечами Хван.              — А мы и не сталкивались, — парирует с заумным видом Ёнбок и получает в ответ широкую улыбку и закатанные глаза. Хёнджин подзывает указательным и средним пальцами ягодного бармена. Надо попросить Чана уволить его.              — Один алкогольный мохито и красное крепкое вино, — забывает Хван о диагнозе и запрете алкоголя. В сторону бармена даже не смотрит, его больше волнуют следующие слова Феликса.              — Один вишнёвый сок и красное крепкое вино.              — Почему? — оборачивается на Ёнбока Хван.              — Тебе доктор запретил, — отвечает Ли тише, ведь про диагноз знает лишь он, Чан и, естественно, Хёнджин. Другим об этом знать не стоит, пока у Хвана большая часть волос на месте. Он хмурится, потому что даже думать не хочет о лишении себя алкоголя, и обиженно отворачивается, поджав вишнёвые губы и заблудившись взглядом за спиной замершего в очарованности из-за Ёнбока бармена.              — Один вишнёвый сок и колу, — почти шипит Хван.              — Почему?              Хёнджин молчит сначала, а потом на лице у него растягиваются уголки губ, а лисьи чёрные глаза начинают по-злому блестеть. За его спиной, наверное, все девять хвостов раскрылись. Он поворачивается к Феликсу, заподозрившему неладное, и наклоняется к его уху, назойливо прикрывая веснушчатое лицо своими алыми прядями от бармена.              — Другой доктор просто за вас тоже сильно, даже слишком сильно, волнуется.              Шепчет пошлости на ухо и оставляет такой же вишнёвый поцелуя на мочке, заставляя вцепиться ангельскими глазами в блестящие разноцветными огнями тёмные омуты. Хёнджин уже отодвинулся, а краснота никуда не исчезла с лица. Так и отпечаталась на щеке замеревшего Феликса, намертво впившись в кожу. Хван поворачивается обратно, больше не улыбается и смотрит на ягодного бармена, растерянно смотрящего на покрасневшее полотно с рассыпавшимися звёздами-веснушками. Феликс даже не двигается с того момента, как Хёнджин специально заставил думать и так представлять, краснея и теряясь в нежной пошлости. Улыбается, практически даже нежно, вцепился бы в одновременно мягкое и громкое это чувство, затрепетал глазами, но рядом чужие.              — Чё пялишь? Глаза, блять, тебе выколю, — шикает Хёнджин, пугая ягодного бармена и заставляя его быстро и испуганно отвернуться, и чувствует на ноге невесомое ощущение пальцев Ёнбока. Очнулся. Что-то хочет сказать, но ему мешает мелькнувший между Сэмом и Феликсом силуэт и громкий, кажется, даже перекрикивающий музыку женский голос:              — Да ну! Мои хорошие помирились! — Рюджин вцепляется пальцами в плечи и радостно подпрыгивает, забираясь глазами в чужие и замечая широкую винную ухмылку и смущённую вишнёвую улыбку. С одного бока появляются Сан, Даниэла, с другого — Минхо. Он недоверчиво подглядывает на выступ у барного стула и подбородок Рюджин, намеревающийся наткнуться на него, но пока просто напряжённо стоит на месте. Сан уже просит у бармена текилу и пододвигает стул Даниэле, радостно и умело забирающейся на него. Сегодня она в кроссовках.              — Я не решался звонить, — сознаётся Минхо, объясняя, почему за чуть больше недели и за несколько дней ни один раз не позвонил и не написал ни Феликсу, ни Хёнджину, с тихой под стать ему улыбкой и усаживается рядом, забрав ещё один стул для Рюджин.— Очень не решался, потому что вы оба злые до жути.              Слышится сразу несколько усмешек. От минутного исчезновения Сана музыка, кажется, стала тише.              — Храни тебя господь, Бесхребетный, — подтверждает догадку Хёнджина Рюджин, плюхающуюся теперь за Минхо, ведь орать больше не надо. — Я руки тебе целую.              Снова слышится горсть усмешек, потом — цоканье бокалов. У Хёнджина с Феликсом — вишнёвый сок и кола, как у самых младших, шумных и просто потому, что доктора прописали.              У Даниэлы — заказанная Саном текила, у мужчины — взрывной, но, естественно, безалкогольный энергетик — где-то перекрестился его бывший начальник в следственном бюро, вечно говоривший о прекрасном здоровье Чхве и его хорошем сердце. У Минхо — ничего нет. А у Рюджин — вода.              — Почему это вдруг мы злые? — вспомнив слова Минхо, Хван безобразно крадёт у Даниэлы пару глотков текилы, поднимая ладошку и закрывая свои глаза от злого взгляда от двух пар чужих. — Это вон, эти двое злые.              — Сэм, какого, — Феликс почти даёт подзатыльник, но Хёнджин перехватывает его руку и любезно чмокает костяшки пальцев. Тыкается носом прямо в руку от шлепка Даниэлы по затылку, почти проливает свой сок и случайно создаёт ещё один рой смеха. С каждым разом он становится всё громче. Кто-то, кто стоит дальше всего от центра танцпола и ближе к барной стойке, даже оборачивается, но, завидев Великую Шестёрку, хмыкает и отворачивается, хотя и минутно удивляется алым и аспидовым прядям, которые спутались друг с другом неразрывной связью.              — Не ругай меня, — теперь Сэм забирает колу у Феликса через поцелуй, — я больной человек, — и, глотнув, протирает пальцем небольшую капельку колы с подбородка.              — В каком смысле? — усмехается Феликс и тычет пальцем в бок Кумихо, подбородком забираясь на его плечо.              — А ты угадай, — Сэм выводит и прячет губы в стакане вишнёвого сока.              — Душевнобольных нужно держать в особенных местах, — Феликс ехидно улыбается, игнорирует три осуждающих взгляда, обижается на Хёнджина, переставая тыкать в бок, и намеренно подзывает бармена рукой, не получая свой заветный поцелуй. Хёнджин моментально перехватывает его за запястье, а повернувшемуся ягодному парню показывает средний палец и резко касается до губ добивавшегося этого Ёнбока. Он глаза не закрывает, теплом касаясь до шеи со шрамом, вынуждает это заметить и расстроиться, расплывшись печалью и ягодным невкусным соком по полу.              — Как хорошо, что вы снова вместе, — синхронно говорят Рюджин и Даниэла, подумавшие, что лучше пускай они будут глупыми и ненормальными, чем по отдельности, и моментально склоняются к барной стойке, чтобы также одновременно рассмеяться и никого вокруг не удивить.              По воздуху растекается вздох. Громкий, протяжный, такой, с закатывающимися глазами и цоканьем. Под стойкой переплетённые пальцы, лёгкое странное покалывание в груди, скрип и фантомное ощущение поцелуев на венах и ладонях.              я хотел, чтобы ты тоже был нежным со мной.              тебе не кажется, что мы переступили черту друзей? — не кажется.              я же обещал, что мы упадём вместе.              А на вишнёвых губах просто, лёгкое и правдивое:              — Мы друзья. Сколько раз говорить?              Справа цокает Рюджин, перетягивается через барную стойку под внимательные взгляды змеиных и лисьих глаз и отдаёт самодовольной Даниэле пятидолларовую купюру. У девушки уже одна такая купюра лежит от Сана.              — Я не понял, вы ставки делали? — раньше Ёнбока удивляется Хёнджин.              — Делали, — Аванзини открыто и спокойно суёт в карман темно-синих джинсов свой выигрыш, — я победила. У других, кроме Минхо, наблюдательность плохая.              — Да ты у половины Кристальной Паутины могла бы забрать деньги! — встревает загрустившая Рюджин.              — А вот я не согласен, — неожиданный голос Чана со стороны барной стойки зовёт отвлечься, но говорящего не видно, пока он не поднимается из-под неё, вынимая бутылку с вином. Феликс сразу кидает взгляд на Хёнджина, у которого глаза начали блестеть после одного взгляда в сторону бутылки. — Я, например, точно скажу, что они друзья.              На шее Ёнбока вдруг начинает гореть скрытые под водолазкой и кожанкой царапины, а на талии Хёнджина тени прикосновений его тёплых рук.              — Очень самоуверенно, — смеётся Феликс, перекрикивая басы музыки, которые на секунду стали громче, а после поднявшегося крика людей стали тише.              — Паук? Мы думали, ты уехал, — говорит Сан, а Чан на его слова расплывается в лёгкой улыбке и сознается:              — Пришлось отменить.              Причина отмены поездки сейчас даже не слушает разговор. Хёнджин тянется рукой к блестящей искушением бутылке с вином, старается незаметно, пока Феликс и Чан смотрят в сторону Сана. Почти дотрагивается пальцами до бутылки, уже перехватывает, поддавшись вперёд и с сосредоточенностью и страхом высунув кончик языка к уголку губ, как его запястье перехватывает две ладони.              — Да ну! — громко протестует парень, опять забывая, что другие не знают о раке. И это имеет последствия. Никому, кроме Феликса и Чана, не стоит пока знать о диагнозе, о возможной скорой смерти и кашле с кровью, потому что сам Хёнджин не хочет этого. Он и так всеми силами отнекивался от похода к доктору, потому что боялся по пути встретить отца, а тут: узнают остальные — узнает и отец. У него слишком много связей, слишком много ушей там, где они не должны быть.              — Тебе нельзя алкоголь? — первый спрашивает Минхо.              — Можно!              — Нельзя, — разрезает неожиданно грубый приказывающий голос Феликса.              Чан опять слушать ругань этих двоих не хочет, с усталым вздохом взмахивает рукой и забирает бутылку с собой, прощаясь так с остальными, которые уже и не обращают внимания на него, слушая только разговор на повышенных тонах, потому что это куда интереснее.              — Мне никогда нельзя было алкоголь!              Хёнджин пытается переубедить, потому что ему впрямь никогда нельзя было пить алкоголь. Он просто не рекомендуется с его таблетками, а Чан не смел протестовать, давая свободу, которую так хотел Хван. Сейчас же не запрещать не получится.              — Это не та ситуация, — уже шипит правдой Феликс, впиваясь взглядом исподлобья в быстро моргающие глаза Хёнджина.              — Ёнбок!              В воздухе повисает молчание, которое заглушается только громкой музыкой и редкими вскриками и свистами людей. Хёнджину отчасти обидно. Феликс ходит по лезвию ножа, говорит громкими намёками.              Хван думает, что умрёт. Когда-то, но умрёт. Так зачем откладывать? Может, он вообще не вылечится от этого рака. Так что, лишать себя алкоголя?              Он напряжённо хмурится и почти даже плачет, потому что в слёзном мешке скопились невыплаканные слёзы, появившиеся от постоянного страха и мыслей: «а вдруг я умру?». Мысли, не слова. Думать легче, а говорить вслух о таком тяжело даже Хёнджину. Сейчас он просто смотрит в ангельские глаза. Врать и скрывать не может, даже когда на него ещё четыре пары глаз смотрят, в безмолвии погрязнувшие от непонимания и недосказанностей. Никто из них не лезет, ворчать потом не станут, но послушать, а позже удивиться не отказываются.              Хван отодвигается от стойки, упираясь в неё ладонями, и молча уходит к танцполу в сопровождении нескольких взглядов, а за спиной, еле слышно звучит:              — Мотылёк!              Парень не оборачивается и просто сливается с толпой, ощущая себя в ней как рыба на суше. Жмурится от стробоскопа и ёжится, когда кто-то врезается в его спину, наступает на ногу, и крепко хватает за руку.              — Отцепись! — Сэм нервно вырывает руку и поворачивается, но не находит Ёнбока рядом. Только миниатюрная девушка, жмущаяся к нему и цепляющаяся к Хёнджину всеми своими конечностями. Она вызывает одно только отвращение, прилипая к Хвану, и, кажется, не видит, как ему неприятно, потому что невинно и широко улыбается, что-то говорит, но из-за музыки ничего не слышно.              — Чего надо?! — шипит Хёнджин, наклонившись к ней, но не успевает девушка ответить, как она исчезает из поля зрения. Вместо неё появляется чья-то спина, а вместо прикосновений её зябких неприятных рук ощущает тёплые и нежные пальцы у себя на ладони. Чужое серебряное кольцо касается кожи и отдаёт лёгкой прохладой. Хёнджин закатывает глаза и расплывается в улыбке, что скрывает от Ёнбока, потому что сам исчезает за людьми, продолжая тянуть Хвана за собой.              Сэм не может обижаться.              Он сжимает руку Ёнбока, пальцем по коже щекочет, два раза похлопывая кончиком, и Ли ослабляет хватку. Руки почти соскальзывают друг от друга, пережимаясь между спинами людей, и Хёнджин одновременно с Феликсом делают рывок ближе друг к другу. Первый — идёт резко вперёд и успевает сложить руки в замок, а второй, развернувшись, идёт навстречу, и они оба сталкиваются, врезаясь друг в друга. Хёнджин растерянно, почти обиженно хмурится исподлобья и созерцает в голубые глаза, находящиеся всего в нескольких сантиметрах, и сразу всё прощает, зацепившись за их ангельский просящий прощения блеск. Он глупо чувствует, как люди вокруг растворяются, музыка заглушается, а чужие случайные прикосновения спин, рук, ног исчезают, остаются только ощущения пальцев у себя на ладони, соприкосновения ступней, нервный, случайный удар носком кроссовок по берцам, ожог на пояснице и дыхание на шее и глубокий голос возле своего уха:              — Хёнджин… Не уходи.              Внутри что-то обрывается. Трясутся крылья в клетке, и сотрясаются под рёбрами лепестки вишни. Хёнджин задумывается. Он чувствует рядом с Ёнбоком слишком много.              — Ты…              — Да. Я не хочу, чтобы ты уходил. Во всех смыслах.              Просит не умирать.              — Извини.              Говорят одновременно и цепляются друг за друга, словно спутавшиеся якоря.              За спиной крылья появляются, а на руках кольца блестят серебром и вечной надписью.              Так, что спустя года будут вспоминать и думать: «а был ли вообще кто-то ещё, кроме него?»              Ёнбок не даёт другим касаться Хёнджина, полностью обозначает, что он его, развратно жмёт к себе за поясницу, закрывает взор от чужих, не даёт думать и запоминать других.              — Я так тебя ненавижу, честно, Ёнбок, — самая правдивая ложь и лживая правда говорится шёпотом, всегда на ухо, всегда любимым.              Хёнджин перехватывает руку Ли, вешает себе на шею, касаясь всеми пальцами, чтобы не упускать ни одного прикосновения, смотрит в блестящие ангельские очи, ловит туманный взгляд и почти падает на колени от сносящей разум щекотки тёплых пальцев на затылке.              — Я того же мнения о тебе, не волнуйся.              Ёнбок цепляется пальцами за пряди, играется, но не тянет.              — От тебя всё ещё пахнет сигаретами, — утыкаясь носом в кожаную курточку, говорит на ухо Хёнджин и отодвигается, заглядывая в глаза Феликса, — только поэтому я и полюбил сигареты.              — Не надо было.              Феликс краем глаза замечает заходящих вглубь Даниэлу и Рюджин, подмигивает второй и заставляет Хёнджина грубо поменяться местами. Сэм, ложась подбородком на плечо Ли, укладывает руки на его спину, говорит:              — Не запрещай мне. Не получится.              И тычет средние пальцы показательно закатывающей глаза Рюджин, пока Даниэла цепляется рукой за её плечо и, наверное, очень громко и звонко смеётся, слегка откидываясь спиной назад.              — Не запрещать?              — Не-а.              — Что тебе не запрещать?              Хёнджин, не убирая рук со спины, отодвигается на пару сантиметров и, наклоняя голову немного вниз, медленно моргает, пока небесные очи лезут в самую душу через взгляд.              — Любить сигареты и вино.              Они молчаливо обмениваются взглядами несколько секунд, а через мгновение, склонив голову набок и приблизившись к Хёнджину, Ёнбок говорит:              — Ты мне тогда не запрещай любить вишню. Хорошо?              «I'm just tryna get you out the friend zone»              Хван в ответ молчит, потому что сейчас его действия говорят громче, и припадает губами к губам Феликса, ладонями сжимая кожаную курточку и притягивая к себе ближе.              Обжигается блеском ангельским, закрывая пьяные от вина глаза и собственноручно поджигая собственные крылья.              Уже в сотый раз. И хочет ещё.              Задыхается, даже кашляет, на секунду отстранившись, хочет отойти вытереться от крови, но Феликс тянет обратно, показательно хватаясь за ладони Хёнджина. Чтобы вернуть не приходится уже даже смотреть. Плевать на людей вокруг. На слова, которые будут позже звучать, какой Сэм терпила, раз уже опять «вместе» с Феликсом. Всё равно на последствия, пока Ёнбок забирает руки Хёнджина, чувствуя дрожь от холода, и суёт в карманы своих джинсов, не выпуская из своих, чтобы согреть проскакивающей нежной пошлостью.              Во рту ощущается привкус крови, вина и вишни. На пальцах ожоги от горячей веснушчатой кожи. В глазах огонь, разрастающийся от бензина, который подливает Хёнджин.              — Щекам и шее тоже холодно.              Покажи всем, что я твой говорит.              И Ёнбок показывает. Одной рукой обхватывает затылок, а вторую кладёт на сгиб бледной шеи со шрамом. Не целует, пристально смотрит. Созерцает чёрные глаза и блестящие губы и даже, кажется, не моргает — гипнотизирует.              — Слушай, а если мне алкоголь и наркотики нельзя, то твои губы целовать тоже, получается, нельзя? — наклонившись к уху, стебёт Хёнджин и вздрагивает всем телом, цепляясь ладонями за чёрную рубашку Феликса, потому что чувствует лёгкий укус у себя на шее. Хван звонко смеётся, бьёт Ли по плечу и неожиданно для себя тяжело вздыхает на ухо парню, зажмурив глаза от слабой боли. Щёки согреваются. Удивительно приятно, не так, как в прошлый раз, потому что Ёнбок ещё и гладит талию, пока сжимает зубы сильнее, яд выпускает как змея. Как имуги. А Хёнджин разгоняет его по крови, делая шаг в сторону и утаскивая за собой Феликса. Руки всё ещё сжимают рубашку, и укусы слабеют, перерастая в поцелуи, растекающиеся по всей шее и особенно замедляющиеся на шраме. После поцелуев остаётся блеск, словно хвост падающей звезды. Феликс от шеи до уха, от уха до вишнёвых губ оставляет ожоги и опьяняет, укладывая руки на щёки.              Всего лишь друзья. Всего лишь учит. Поднимает планку.              Хёнджин почти роняет Феликса на пол. Ни голоса The Weeknd'a не слышит, ни людей вокруг не видит. Только в глаза, которые как первитин, смотрит.              Кто-то резко его толкает в плечо, да так сильно, что Хёнджин делает несколько шагов вперёд, напирая на Феликса и заставляя его сделать такие же шаги назад, в кого-то врезаться и отцепиться от поцелуя.              — Какого хера? — обращается не к Хвану. Парень почему-то знает, кто у него за спиной. И проверять, даже просто посмотреть, кто это — ему не хочется.              А вот Ёнбоку хочется. И не только посмотреть. Он отходит в сторону и пытается спрятать Сэма за спину, но тот не позволяет, разворачиваясь и сталкиваясь с ухмылкой взглядом из-под чёлки, лежащей на чёрных холодных глазах.              Всего секунда — Хёнджин другой человек. Ледяной, чёрствый, со строгим грубым голосом.              — Что надо?              Быть таким человеком его учил отец. Ёнбок же такой с рождения.              — Добрый вечер, помирились, Сэмми и Боки? — Хишо, как и всегда, ухмыляется, выбешивает, знает, видимо, на что надавить, как назвать и как улыбнуться, потому что в следующую секунду Имуги уже идёт к нему. Хван пугается, теряется, замирая на одном месте посреди танцующей толпы людей, которой нет дела ни до потяжелевшего дыхания, ни до кашля с кровью, ни до затрепетавших ресниц и быстрого моргания.              Хишо знает настоящее имя Феликса.              По коже пробегают мурашки от осознания, затем — от страха.              Ли не видно. Он пропал.              Пропал вместе с Хишо, которого пообещал убить.              Хван срывается с места и, к его огромному счастью, успевает перехватить руку Феликса и затащить обратно в толпу, пока Хишо и появившиеся Ёнган и Санхён этого не заметили.              — Не убивай его. Я прошу тебя, Ангелок, — голос быстрый, а глаза смотрят снизу вверх. Потом Хёнджин обязательно будет плеваться от своей же жалости, но пока что говорит, смотря в ангельские очи, владелец которых, кажется, и впрямь вслушивается: — пожалуйста. Не сейчас… Не надо… Люди они ведь все просто живые существа… Никто смерти не заслуживает… Не надо… Пожалуйста… — его голос звучит молитвой умирающего в пустыне под палящим солнцем рядом с безжизненными человеческими костями… И молчание виснет всего на секунду.              — Хорошо.              А затем за спиной Феликса еле слышится стебущий приторной лаской голос Хишо, приглушаемый басом музыки:              — Боки-и-и, сбежал?              И музыка вскоре исчезает вместе с тёплым ощущением в руке. Теперь до бледных щёк касается ледяной воздух, играется в ломких волосах ветер, замёрзшие руки греются в курточке, а на асфальте и костяшках Ёнбока растекается кровь.              Хёнджин ненавидит сигареты, розы, отца, азартные игры и драки. Поэтому перед тем, как Ли пошёл драться с Хишо и его шайкой, шагая к чёрному выходу, парню пришлось выпрашивать дать сигарету, чтобы перебить ненависть.              Только же половину бы выкурить. Хван же больше и не сможет. Даже малую часть. Так, попортит, посмотрит на поднимающийся к звёздам дым, отвернётся от небес и сильно, испугано зажмурится, сминая окурок в ладони и выбрасывая его в сторону. В итоге ему сигарету не дали, зато отдали уже сотую кожаную курточку, которые все обычно покупает Чан, и вишнёвый чупа-чупс. Хёнджин долго пытается открыть упаковку, катается на стопах, почти воет от холода и цепенеет от страха, подумав, что стал очень-очень уязвим после Ёнбока.              От Ёнбока. Ёнбока. Ёнбока.              Хёнджин хмурится, мысленно взмахивает рукой, а там уже и Хишо вместе с Ёнганом и Санхёном лежат на асфальте, пытаясь собрать свои косточки и вправить челюсти и носы. Живые. Феликсу справиться с ними — никакой проблемы. И, наверное, Хёнджин бы испытал тяжесть или горечь, что ему не удалось дать отпор сразу нескольким людям, но ему как-то сейчас всё равно. Хван то с ненавистью, то с безразличием относится к своей слабости, которая вечным клеймом преследует его уже всю жизнь в виде гипотериоза. Сейчас ещё и в форме бронхиальной карциномы. Больной. Отец всегда его за это гнобил, но и никогда не выгонял, настаивая, что ему нужен именно Хёнджин в наследниках. Сейчас наследник стоит в переулке между клубом и каким-то зданием, грызёт вишнёвый чупа-чупс и греет руки в карманах кожаной курточки, от которой пахнет вином и сигаретами, пока его защищает другой, бывший наследник враждующего клана Ли.              — Ещё раз подойдёте — хуже будет, — взглянув на раны на своих костяшках, шипит Имуги и слышит, как с асфальта слышится смех. Выпрямившийся Хван, перепугавшись чужого веселья, уже готов бежать к Феликсу, чтобы остановить от новой вспышки агрессии, иначе точно убьёт.              — Ну ахуеть, бывший угрожает мне насилием.              Но Хёнджин застывает на месте, роняя конфету на дорогу перед чёрным входом. Тихо кашляет, отвернувшись и сильно зажмурившись, видит пар изо рта и поворачивается обратно, потому что от тишины стало страшно. Феликс за секунду сокращает расстояние между собой и Хишо. Хёнджин прикусывает нижнюю губу, оглядываясь и стараясь не думать о словах Дракона…              Бывшие. Бывшие — это бывшие. Прошлое. На них всё равно должно быть.              Имуги садится на карточки рядом с головой мужчины. А ведь Хишо старше в несколько раз несовершеннолетнего Феликса. Хёнджин с отвращением морщится, словно только искурил сигарету, и снова кашляет, ёжась сильнее, и быстро, зажмурив глаза, отворачиваясь.              — Напомню, что ты меня насиловал, — затрепетав тёмно-синими глазами и ледяной блеклой сталью веснушек, Ёнбок насмешливо цокает языком и холодно подмигивает. В следующую секунду Феликс почти скручивает голову Хишо.              Но обещание есть обещание. Особенно обещание Хёнджину.              Поэтому Ли, с ненавистью схватив патлы Дракона, лишь бьёт виском об асфальт, и тот выключается, а его напарники притворяются такими же.              Мирэ, не проронившая ни одного слова или звука за всё это время, стоит в тени, как глупенькая статуя в саду, у которой стёрта краска на коленях, и даже не двинется. Безразличный к ней Ёнбок внимания не обращает — она просто очередная жертва Хишо.              Сейчас, нет, всегда, его волнует только переминающийся с ноги на ногу Хёнджин, который без остановки начал кашлять, тревожа уверенно подходящего Феликса. Он берет его за руку и молча уводит за угол, к парковке у казино.              В вишнёвой LaFerrari тепло. Феликс укутывает бледного Хвана красной ветровкой, которую привычно нашёл на задних сидениях, подминает уголки под спину и наклоняется для поцелуя. Всего на секунду касается до губ, случайно локтём цепляя проигрыватель и запуская по салону мягко звучать «Starry eyes». Парень ойкает и быстро, неловко выключает, а Хёнджин перехватывает его руку и тянет обратно к себе, пальцами касаясь внутренней стороны и прижимая тыльной к своему телу.              — Ёнбок… — протягивает Хван и поднимает глаза на поддавшемуся вбок Феликсу. Яркий неоновый свет почти и не дотягивается до машины, оставляя салон в приглушённой полутьме. Хёнджин силуэт профиля Ёнбока различает и смотрит в глаза, потому что они даже в тьме блестят. Парень чувствует, как Феликс считает, что Сэма интересует его взаимоотношения с Хишо, но он сильно ошибается. — Ты когда-то говорил, что хочешь со мной поехать на другую дорогу… Но ни один раз ещё не позвал… Тебе же можно выезжать из Кристальной Паутины, да?              В ответ тишина. Хёнджин этого боялся. Сейчас Феликс отвернётся и промолчит, скроет что-то и снова будут недоговорки и ссоры. Хван кусает губу и опускает голову, отчего чёлка закрывает лицо и его переживания. За окном шумно проезжает машина, звучат крики и свисты, разрезая тишину и приказывая ей исчезнуть. В машине она тоже исчезает.              Феликс щёлкает кнопкой, запуская тачку. Умалчивает, как и думал Хёнджин, прижимающий губы друг к другу и поднимающий немигающие глаза к трассе, которая начинает медленно заворачиваться за угол, пока вовсе не исчезает из виду.              Вместо неё лес, на чью тьму Хван смотреть не хочет, закрывает глаза и в следующую секунду уже слепнет от солнечного света. На плечах лежит одеяло, под ним широкая футболка, пахнущая вином и сигаретами, а на голове алый вихрь и бардак. Внутри там всё раскалывается от боли, а снаружи Хёнджин щурится от солнечных утренних лучей и скрипит костями. Или матрасом своей кровати. Он понять не может. Как оказывается на полу, кашляя слюной с кровью и изнывая от головной боли — тоже не понимает.              Дойти до ванной становится пыткой. Увидеть своё отражение: лицо, словно выбеленное художником, изрезанные худощавостью щёки, ожоги на уголках кровавой губы, пунктирные укусы и синие разводы глубокого тёмного озера под глазами — ещё большей пыткой.       Хёнджин упирается взглядом в себя.              тебе же можно выезжать из Кристальной Паутины, да?              И тишина. Хёнджину больше ничего не остаётся, как закрыть глаза, забыть тишину, безответность и новые недоговорки.              Он в принятии открывает зеркало, натыкается на две зубные щётки, но пропускает их мимо глаз, дотягиваясь до баночки с таблетками, и, морщась от горького металлического привкуса, запивает водой из-под крана. Каждое утро одно и то же. Хёнджина всё ещё преследует страх спокойной рутины.              — Доброе утро.              Звучит сбоку низкий голос, от которого Хёнджин высоко подскакивает на месте и почти ударяется макушкой об дверцу. Он мог бы разбить зеркало, разбавить рутину уборкой стекла, но Феликс уже разбил привычное утро своим появлением.              — Ты чего делаешь тут? — не смотря в сторону шкафчика, Хёнджин забирает зубную щётку.              — Живу. Это, кстати, моя, — он кивает на застывшую в воздухе руку Хёнджина и, упираясь головой в косяк, поднимает высоко подбородок с расплывающимися в улыбке губами. Довольный собой, потому что видит широко открытые глаза Хвана, блестящие нескрываемым удивлением.              — Ты что? — усмехается парень и не верит. Но поворачивает голову и впрямь замечает, что держит не свою щётку. У него щётка темно-красная, а в руках чёрная.              — Рад? — Феликс переступает черту. То есть дверной косяк. Подходит со спины и руками лозой обвивает талию, приминая футболку и вызывая на коже миллион мурашек, а на вишнёвых губах вопрос:              — Ты переехал ко мне?              — Ты не рад?              — Не рад? — оборачивается Хёнджин и впивается взглядом в широко растягивающиеся губы Ли.              Хёнджин не отвечает. Молча хватает его за щёки, громко целует с привкусом зубной пасты вместо вина. Их ноги почти спутываются друг с другом, коленки ударяются друг об друга, а на коже вырисовываются следы от ногтей. С высокого шкафчика с принадлежностями почти падает искусственный цветок в пластиковом горшочке, когда Хван, поднимая коленку между ног, несильно прижимает Ёнбока к дверце.              — Это чтобы ты не переживал, что я не в гараже живу, а к отцу в дом приезжаю, — шепчет Ли со сбитым дыханием, отцепившись от губ Хёнджина, — да, мне можно выезжать из Кристальной Паутины, — начинает уверенно убеждать, потому что понимает, что Хван, внимательно на него смотрящий, будет сильно беспокоиться, если всё скрыть.— Да, меня всё ещё связывает одна вещь с отцом. И да, то предложение было лишь предлогом, чтобы проводить больше времени с тобой. Не волнуйся.              Успокаивает, а Хёнджин подставляет крылья под блеск и даёт себе поверить. Даёт зацепиться за слова, улыбнуться внушающей спокойствие улыбке и задуматься.              Друзья. Просто друзья.              — Хорошо, верю.              Хван наклоняется обратно, раскрывая губы за новым поцелуем и замирает на середине, открывая глаза и врезаясь в очи, сверкающие вечным космосом и ангельским светом, и тихий, почти неслышный голос:              — Хёнджин, я так по тебе скучал.              В дружбе с остальными такого нет.              От Феликса звучит тихое дыхание, теряющееся где-то на полпути и исчезающее, так и не доходя до ушей Сэма. Там просто звенит что-то.              — Сильно? — уточняет, потому что скучать можно по-разному. Хёнджин, например, скучает по Йеджи, но к ней не рвётся. Не сходит с ума, а надо бы, мало ли что.              — Очень, — Феликс обхватывает руками ледяную ладонь Хёнджина и поднимает на уровне груди. Осторожно её раскрывает и, прошуршав чем-то в кармане спортивных штанов, которые он забрал у Хёнджина когда-то давно, вкладывает помятую бумажку Love is. — Даже слишком…              Он говорит это, а Хёнджин отводит взгляд в сторону и кашляет, без крови, потому что вся она уползла к щекам. Так странно. Хван цепляется за ангельские глаза, целует винные губы, касается веснушчатой кожи, даёт сжимать свою руку в кулак, потому что просят сохранить вкладыш, но горит почему-то где-то внутри.