Колыбель для мертвого моря

Когда ты бог, все твои ошибки становятся катастрофами.

Тор

***

Месяц. Прошел всего месяц с тех пор, как их добрый Люсиан растворился в золотых искрах теплых лучей Солнца Под Водами, оставив после себя лишь теплые воспоминания и пустой трон в центре тронного зала. Месяц, а Ириэль до сих пор не могла забыть его последние слова, произнесенные дрожащим от слабости голосом, когда он в последний раз приложил свою измученную ладонь к ее серебристой макушке так сильно контрастирующей на фоне его поблекших за это время длинных солнечных прядей. — Маленькая жемчужинка, — произнес он тогда своим мягким голосом. — Скоро меня не станет. На мое место придет другой. Последняя фраза заставила ее маленькая сердечко сжаться от боли. Как можно было представить Лемурию без Люсиана? Он был частью самой сути их подводного царства: как отблеск кристаллов в главном храме Китопадения, как пение китов в самых глубинах моря, как мерцание дремучего планктона в его темных водах. — Но почему? — слабо запротестовала она. — Ты же наш бог… ты не можешь просто уйти… Люсиан подтянулся на своей кровати, осторожно подтолкнув ее за руку, призывая сесть на край, чтобы их лица оказались на одном уровне. Во взгляде небесных глаз таяла бесконечная нежность, смешанная с чем-то, что маленькая Ириэль могла определить только как… усталость. Словно он нес на своих плечах тяжесть всех мировых океанов. — Это наш путь, дитя, — объяснил он, мягко поглаживая ее щеку. — Морские боги не вечны. Мы служим нашему народу, а потом передаем свое наследие следующему. Это естественный порядок вещей. — А новый бог… будет таким же добрым, как ты? — Ириэль зажмурилась, боясь услышать ответ. Некоторое время Люсиан хранил гнетущее молчание, тишина в его божественных покоях стала почти осязаемой, и когда он наконец заговорил, то совершенно иным тоном из-за зазвучавших в них отблесках несусветной тревоги. — Он будет рожден из священного пламени, — медленно поведал он, будто тщательно подбирая каждое последующее слово. — Будет сильным, своевольным… возможно, даже жестоким и эгоистичным. В начале своего пути все боги таковы. Они как дикие течения, не знающие своей силы. Ириэль широко распахнула лазурные глаза от одолевшего ее страха: — Он будет плохим? — пискнула она. — Не плохим, — покачал головой Люсиан, жаль только, что улыбка на его лице сквозила печалью. — Трудным. И ему будет очень одиноко. Одиночество делает богов жестокими, а потому ему понадобится друг больше, чем когда-либо требовалось мне самому. Затем он взял ее маленькие ручки в свои и посмотрел прямо в глаза — так серьезно, как никогда прежде. — А потому, Ириэль, я прошу тебя… нет, умоляю... Даже если он будет причинять тебе боль, пообещай, что твоя дружба станет для него якорем Лемурии. Пообещай, что не бросишь его, насколько бы тяжелыми не были обстоятельства. И она пообещала. Конечно, пообещала: глядя в эти добрые голубые глаза, она не могла сказать ничего другого. Даже если потом несколько часов рыдала в его объятиях, не желая расставаться со своим первым и единственным другом. Теперь же, плывя по коридору к тронному залу в сопровождении родного отца, Тритона, Ириэль все еще не могла понять, что означает слово «трудный» в связке с их богом. Ее Люсиан был легким, как течение воды. Он никогда не просил ничего лишнего, кроме ее присутствия, или редких просьб спеть песню, которую знала только она, потому что ее голос по его словам напоминал ему о море до того, как оно устало от бесконечных штормов. Трудным был отец, когда заставлял ее зубрить древние трактаты до черных точек в глазах. Трудными были старые жрецы с их бесконечными церемониями и сложными ритуалами. Но бог… бог был домом, теплом, безопасностью. — Ириэль, помни все, чему я тебя учил, — голос внезапно приведшего ее в чувства отца звучал строже обычного. — Держись прямо, говори только тогда, когда к тебе обращаются, и ни в коем случае не смотри новому богу прямо в глаза, пока он сам тебе этого не позволит. — Но отец, с Люсианом я всегда… — начала было она. — Забудь про Люсиана, — резко оборвал ее Тритон. — Тот бог был… мягким. Слишком мягким для нашего времени. Новый же… — помолчал, взвешивая вес своей отповеди. — Новый бог — это огонь в теле ребенка. Он опасен, Ириэль. Опасен даже для нас, тех, кто служит ему. Но он также наша единственная надежда. Лемурии нужен сильный правитель, а не добрый мечтатель. Слова отца больно укололи ее сердобольное сердце. Значит ли это, что Люсиан был плохим богом? Но он был таким добрым, таким понимающим… Неужели доброта — это такая плохая черта для бога? Увидев смятение на крохотном личике, Тритон положил руку ей на плечо — жест, который должен был быть утешительным, но почему-то ощущался как окончательное прощание, учитывая, что он собирался оставить ее прямо у врат обители тронного зала. — Ты справишься, дочь моя. Ты рождена для этого. И помни — что бы ни происходило в тронном зале, твое предназначение — стать спутницей Бога Моря, сосудом его наследия. Это величайшая честь, которой только может удостоиться лемурийка. Но «сосуд его наследия» звучали слишком пугающе для девочки, которой совсем недавно минуло лишь семь лун. Она слышала разговоры взрослых лемуриек о том, как болезненно откладывать икру, и хотя все говорили о том, что это не так страшно, как пугают молодых лемурийцев, девочка все равно трепетала от страха. И что самое главное — она никак не могла смириться с мыслью о том, что Люсиана больше нет. Что его мягкая рука больше никогда не коснется ее головы, что его печальная улыбка больше не отогреет ее замерзшее сердце. Вместо него теперь был кто-то другой. Кто-то «трудный». Она проводила спину отца скрывшегося за поворотом в конце коридора, взмахнувшего напоследок темно-зеленым хвостом, после чего посмотрела на массивные врата, украшенные резьбой в виде морских волн и солнечных вкраплений. Два стража в церемониальных доспехах из чешуи левиафана безмолвно стояли по обе стороны от входа, дожидаясь того момента, когда маленькая жрица наберется решимости войти внутрь. «Не бросай его», — вспомнились ей слова Люсиана. — «Что бы ни случилось, не бросай его. Он будет нуждаться в тебе больше, чем будет сам того понимать». Вдохнув полной грудью, Ириэль кивнула стражам. Врата медленно разошлись в стороны, и она вплыла в поражающий своим величием тронный зал. Огромный купол из прозрачного кристалла позволял видеть бескрайние морские просторы прямо над их головами, где проплывали стаи серебристых рыб и грациозные скаты. Колонны из белого мрамора, добытого в самых глубоких расщелинах океана, простирались высоко к потолку. В центре дивного помещения возвышался сам трон — произведение искусства из цельной жемчужины размером с огромного кита. Его поверхность переливалась всеми оттенками перламутра, так и притягивая к себе взгляд. Трон окружали простиравшиеся до самого пола ступеньки, которые при этом редко когда пользовались, учитывая наличие не менее живописных хвостов у лемурийцев. По обе стороны трона стояли старейшины Лемурии — тридцать древнейших лемурийцев, каждая ветвь чьих предков брала начало от предыдущих богов. Среди них Ириэль узнала своего отца, Тритона, который стоял справа от трона, с застывшим от напряжения лицом. Но все это великолепие померкло, когда взгляд Ириэль упал на трон. На месте, где еще несколько месяцев тому назад восседал печальный и добрый Люсиан, сидел… мальчик. Не больше семи лет, как и она сама, но в нем было что-то… неправильное. Что-то, что заставляло воду вокруг него дрожать от еле сдерживаемой силы. Не то, чтобы он был уродлив, скорее наоборот. Его красота была настолько совершенной, что казалась даже неестественной, словно кто-то создал идеальную статую и забыл вдохнуть в нее душу. Волосы его были цвета глубинного шторма — темно-фиолетовые с лавандовыми отливами по краям, и вились вокруг его точенного лица мягкими кудрями. Кожа была бледной, почти прозрачной, с едва заметным голубоватым оттенком, выдающим его божественную природу. Но глаза… Ириэль никогда не видела таких глаз. Они были розово-синими, как розовый рассвет над морем, лишь одно отличие: в них не было и капли тепла уходящего солнца. Это были глаза хищника: испепеляющие, холодные, древние, несмотря на детское с виду лицо. Тело жуткого мальчика было облачено в церемониальные одежды из подводного белого шелка, расшитого узорами из жемчуга и кораллов, а на руках покоились золотые браслеты с символами божественной власти. Но несмотря на все царские атрибуты, он выглядел… скучающим по меньшей мере. Мягкая щека небрежно опиралась об его кулак, а в позе чувствовалось плохо скрываемое раздражение, словно вся эта церемония была ему в тягость. С минутным колебанием Ириэль осторожно подплыла к подножью трона, сердце под грудью билось так громко, что казалось еще немного и его услышит весь зал, а достигнув первой ступени, девочка изящно согнула спинку, как учил ее отец. Серебристые волосы заструились в воде с легким сиянием, отбрасывая свет из-за вплетенных в них жемчужин. — Ваше Божественное Величество, — проговорила она тонким, дрожащим от волнения голосом. — Я Ириэль, дочь Тритона и с этого дня я… Я буду служить вам всем сердцем и душой, как завещал мне предыдущий бог моря. Молчание затянулось. Мальчик на троне рассматривал ее с тем же интересом, с каким изучают новую игрушку — оценивающе и без эмоций. Его необычные глаза быстро скользнули по ее маленькой фигуре, задерживаясь на дрожащих от нервов рук и низко опущенной головке. Наконец он заговорил слишком властным, низким, но мелодичным для ребенка голосом: — Поднимись. Ириэль медленно выпрямила спину, не осмеливаясь поднять глаза выше оперенья его лилового хвоста. — Посмотри на меня. Это был приказ, даже не просьба. Сглотнув скопившуюся во рту слюну, Ириэль осторожно подняла взгляд вверх и встретилась взглядом с их новым богом. Несмотря на искры синего пламени, утопающего в глубине его омутов, выражение лица мальчика оставалось холодным. Долгое время бог просто молчал, с интересом разглядывая ее лик. Ириэль чувствовала, как краснеют щеки под столь откровенным вниманием, однако не могла ничего не поделать, только старалась как можно меньше ерзать на месте, успокаивая нервное тормошение своего розового плавника. — Слишком маленькая, — наконец вынес он, будто не совершал какой-то приговор над ней. В зале повисла неловкая тишина. Несколько старейшин быстро переглянулись друг с другом, Тритон из о всех сил сжал кулаки, но никто не осмелился возразить. Мальчик-бог тем временем небрежно махнул рукой, протянув капризное: — Я хотел медузу. Они хотя бы красиво светятся в темноте. Один из старейшин — древний как само море Кралл с темной бородой — нервно рассмеялся: — Ваше Величество должно быть шутит. Девочка была выбрана самим Люсианом, она… — Люсиан мертв, — резко перебил его Рафаэль, и температура воды вокруг трона заметно повысилась, став почти невыносимо горячей. — А вот я здесь. И мне не нужна хрупкая игрушка. Ириэль почувствовала, как на глаза начали наворачиваться слезы от прикипевшей внутри нее обиды, но тут же вспомнила слова отца о том, что плакать перед богом — высшее неуважение, а потому поспешила поджать губу в порыве подавить столь неуместные эмоции. Теперь она прекрасно понимала, насколько трудными могут быть боги… Рафаэль заметил ее немую борьбу с собой и вдруг усмехнулся — впервые за всю аудиенцию на его лице появилось выражение, отличное от скуки: — А-а, значит, что-то все-таки чувствуешь. Интересно. Он поднялся с трона грациозным, текучим, но в то же время властным движением. Даже в свои юные годы тридцать четвертый бог двигался как хищник, уверенный в своей силе. Спустившись на пару ступеней, он оказался на одном уровне с Ириэль. Близость бога заставила девочку почувствовать всю мощь его божественного естества: вода вокруг него пульсировала давящей энергией, а запах… запах был как океан после бури — соленый, резкий, дикий. Трудный. — Как тебя зовут? — вновь спросил он, хотя она уже представлялась. — Ириэль, Ваше Величество, — ответила она дрожащим голосом, не в силах оторвать от него взгляд без данного разрешения. — Ириэль, — повторил он, смакуя каждый слог. — Красивое имя. Для моей медузы. Рафаэль проплыл небольшой крюк вокруг ее оси, чтобы изучить со всех сторон. Ириэль стояла все то время неподвижно, чувствуя себя какой-то дивной рыбкой в его аквариуме из-за того, как глубоко проникал взгляд этого странного бога. — Ты боишься меня, — констатировал он, остановившись напротив. Ириэль хотела возразить, сказать, что не боится, что готова служить ему верой и правдой, но слова застряли у горла тяжелым камнем. Потому что… она действительно боялась. Этот мальчик излучал от себя ту же опасность, как чудовища с морского дна. — Это хорошо, — довольно прогудел Рафаэль, по-птичьи склоняя голову. — Страх означает понимание. Ты понимаешь, что я могу сделать с тобой все, что захочу. Он протянул руку и коснулся ее щеки. Прикосновение было легким, но Ириэль почувствовала в нем скрытую силу — силу, способную сокрушить могучие скалы и поднять стоуровневые цунами. — Из всех лемурийцев Люсиан выбрал тебя, — задумчиво протянул он. — Интересно, видел ли он в тебе что-то такое, чего пока не вижу я. Или просто пожалел маленькую сиротку. — Я не сирота, — тихо возразила Ириэль, впервые за всю аудиенцию осмелившись что-то сказать сама. — Мой отец — Тритон, главный советник. Рафаэль усмехнулся, закатывая глаза: — Ах да, Тритон. Тот самый, что стоит там в углу и молится, чтобы я не съел его драгоценную дочурку на завтрак, — а после повернулся к собравшимся старейшинам и приказал небрежное. — Оставьте нас. Хочу поговорить с моей «верной спутницей» наедине. Тритон тут же взмахнул хвостом, подплывая вперед: — Ваше Величество, возможно, стоит… — Я сказал — оставьте нас, — голос Рафаэля стал тише, но в нем зазвучали опасные нотки. Вода вокруг него начала пузыриться, кипеть словно он оказался в горячем сиянии настоящего солнца. Старейшины поспешно поклонились, рассыпавшись в извинениях, и покинули зал. Тритон задержался на мгновение, бросив на дочь обеспокоенный взгляд, однако не мог не подчиниться воле их бога. Когда массивные врата с громким звуком затворили свои двери, в зале остались только маленький бог и его не менее беспомощная жрица. Тишина была оглушающей — сквозь кристальный купол до них доносилось лишь тихое журчание воды, да гул морских созданий. Рафаэль вернулся на трон, но теперь без взглядов неугодных свидетелей принятая им поза казалась более расслабленной. Он откинулся назад, закинув руку на подлокотник, и посмотрел на нее ничем не сдерживаемым, искренним любопытством. — Знаешь, что должна делать моя «верная спутница»? — спросил он с жестокой усмешкой. Ириэль кивнула. Отец подробно объяснил ей все обязанности. — Сопровождать вас на всех важных мероприятиях, изучать все ваши желания и потребности, помогать в требующих того ритуалах, быть рядом, когда вы нуждаетесь в чьем-то обществе… — Скучно, — перебил ее Рафаэль. — Все это делали с Люсианом. А я не Люсиан. Он снова поднялся с трона и за один взмах хвоста оказался напротив ее лица: — Я думаю, нам нужны новые правила. Первое правило — ты делаешь то, что я скажу, когда я скажу и без всяких вопросов. Согласна? Ириэль молча кивнула, понимая, что выбора у нее особо не было. — Второе правило, — продолжил он, начиная медленно кружить вокруг нее. — Ты никому не рассказываешь о том, что происходит между нами. Это будет наша маленькая тайна, жемчужинка. Сердце Ириэль заколотилось еще сильнее. Что он имел в виду? — Третье правило — ты не плачешь в моем присутствии. Слезы меня раздражают. Юный бог моря остановился прямо перед ней и наклонился так близко, что опалил ее лицо своим горячим дыханием: — И последнее правило — ты принадлежишь мне. Не своему отцу, не старейшинам, не Лемурии. Мне. Поняла? Она глядела в его закатные глаза и чувствовала, как что-то внутри нее скручивается в ужасный спазм. Это был не тот бог, которому служил ее отец. Это был кто-то совершенно другой — дикий, непредсказуемый, опасный. Но она вспомнила обещания, данные Люсиану: Не бросать его. Быть его якорем. — Понятно, Ваше Величество, — тихо обронила она. Рафаэль улыбнулся одновременно прекрасной и ужасающей улыбкой: — Отлично. Тогда начнем с простого. Я хочу увидеть дворец. Покажешь мне его? Ириэль кивнула, хотя внутри нее все дрожало от страха. Что-то подсказывало ей, что эта прогулка станет первым из многих испытаний, которые приготовил для нее новый бог моря. — Веди, — с предвкушением приказал Рафаэль. — Покажи мне мое новое царство, маленькая жрица. И помни — теперь ты моя.