Блохи

      Этот день должен был быть спокойным. Ну или хотя бы не богатым на происшествия: Отец отправила их в город вовсе не за тем, чтобы они нашли себе на головы неприятностей. Они должны были прикупить парочку необходимых вещей, может, предотвратить несколько грабежей по дороге, а потом порадовать себя выходным — насколько у воспитанников Дома Очага вообще бывали выходные.       Фремине задержался у кузницы, а потом исчез где-то в недрах канализации, воспользовавшись ближайшим спуском. Линнет вздохнула, пробормотав что-то о том, что брату всё-таки стоит чаще бывать на воздухе, и отправилась в кафе — «Да, Лини, обещаю, всего один десерт». А сам Лини остановился на одном из перекинутых через наполнявшиеся во время дождя водостоки мостов, поднял голову к выглянувшему между линиями транспорта и зданий солнцу и сделал глубокий вдох.       Жизнь в Фонтейне продолжалась.       И, с одной стороны, это было удивительно странно: пережить конец света и двигаться дальше. А с другой… вся жизнь Лини, казалось, была чередой таких маленьких концов света. Что значит ещё один в общей картине, в самом деле?       Ноги привели его к «Паровой птице» сами, а оттуда — к развальному рынку под мостом, который то и дело разгоняли жандармы. Сегодня они сюда ещё не добрались, хотя время уже перевалило за одиннадцать. Может, доблестная кавалерия тоже решила устроить себе перерыв? Пытается отдышаться после всемирного потопа и заменяет проржавевшие детали на автоматонах, которые не выдержали напора океана, вырвавшегося из недр планеты? Интересно, в крепости Меропид народ тоже отлынивает? Не оплачивая свободные часы купонами, конечно, потому что всему Фонтейну стоило сказать спасибо им и этому самоуверенному герцогу за ковчег, который поднялся из моря словно маяк?       Лини почувствовал на языке вкус горькой океанской соли и металла, уши заложило, и ему пришлось сжать руки в кулаки. Вдох-выдох. Не пристало будущей главе Дома Очага пасовать перед воспоминаниями, способными его утопить. Они ныряли тогда без перерыва, поднимая людей к свету: любого, кого нашли, вверх-вверх-вверх. Линнет сновала рыбкой где-то рядом, Лини постоянно замечал уголком глаза её зелёную одежду и тонкий хвост. Фремине опускался глубже, но за него не стоило больше переживать: глубина была ему другом. Самому Лини казалось, что грудная клетка его скоро взорвётся: он был фонтейнцем, а, стало быть, произошёл из воды, и погружаться в морские волны было чем-то вроде второй природы. Но они ныряли уже сколько… а сколько? Не сосчитать. Они находили новых выживших и тянули их наверх. Следили друг за другом. Вдыхали новую порцию воздуха и спешили вниз-вниз-вниз.       Когда летучий ковчег крепости Меропид сбросил вниз свои металлические клешни, дети Дома Очага оказались прямо под ними. Одна из них вспорола морскую гладь, словно гигантский бур, пробудив под собой целый водоворот. Лини видел, как Линнет втянуло в него, и ринулся следом, не думая. Над ним люди взбирались на клешни и поднимались на спасительный ковчег, а под ним разверзался мрак, в котором светлели волосы и сценический костюм его сестры.       «Не сегодня», — вспыхнуло в его голове, словно искра магии. Настоящей, а не иллюзорной — той, что таилась в тяжёлом металле и стекле его огненного Глаза Бога, успокаивающим весом прижимающегося к пояснице.       «Не сегодня, не сегодня, не сегодня».       С каждым гребком тьма становилась всё чернее, а Линнет — всё бледнее. Она будто бы теряла цвет, и на какое-то мгновение Лини подумал, что всё. Что вскоре она растворится в воде, как те несчастные девушки, жертвы маньяка, чьи преступления чуть не повесили на него. Вот что ждало в конце всех фонтейнцев: из воды пришёл, в воду вернёшься.       Лини вспорол ледяной мрак когтями и догнал сестру в один резкий гребок: обхватил за запястье, задев кожу. Линнет тут же очнулась: в фиолетовых глазах расцвело недоумение, а потом — страх. Лини давно не видел такого ужаса в глазах своей сестры. А потом его мир вдруг выключился.       А когда включился вновь, Лини закричал от боли в виске: в рот хлынула горько-солёная вода, перед глазами мелькнуло алое и зелёное.       Тьма вернулась, а когда отступила вновь, Лини услышал сестру: она, задыхаясь, говорила что-то, не переставая, но он никак не мог разобрать слов. Как это было непохоже на неё — так много говорить! Кажется, она никогда в жизни не исторгала из себя столько слов, даже в самом далёком детстве.       Лини не мог разобрать её слов, а ведь это было так, так важно! И только потом он понял, что не может вздохнуть. Паника врезалась в него, словно копьё противника — Отец говорила, что у страха ледяные когти, «совсем не как у тебя, Лини, тебе повезло», и тогда он не понимал, почему ему повезло, ведь внушать страх в его деле это…       Он не мог открыть глаз, но чувствовал спиной твёрдый металл — пахло солью и горечью, и чем-то затхлым, вроде водорослей, и ещё чем-то пробирающим до костей, сухим, словно горны, и глубоким, словно колодец, чем-то морозным и знакомым…       — Он вдохнул... я не знаю… Держи.       Слова прорвались сквозь завесу ревущей тишины и тут же стихли, превратились в мерный звон. Лёгкие не слушались: где-то между ними и миром появилась стена, и Лини не мог её разрушить, не мог перелезть, не мог заставить её исчезнуть… какой же он вообще фокусник? Что-то рвануло вверх, и Лини показалось, что с него срывают кожу. Он хотел закричать, но не смог даже открыть рта. Или он уже открыт?       Только тогда Лини понял, что его держат тонкие руки — за плечи, слишком уверенно для такой слабой хватки. И что его прижимают к металлу нехилым весом, и что рёбра его трещат под напором, и что в горле булькает вода. Горькая, с металлическим привкусом.       И как её тянут вверх — так же, как он совсем недавно тянул вверх, к поверхности, людей, одного за других.       Холод. Ужасающий холод. Давление. Тепло.       Он перевернулся набок и исторг из себя, казалось, половину первозданного океана. Тяжесть с груди исчезла: краем глаза Лини заметил движение. Кто-то бесконечно высокий и тёмный поднялся. Кто-то другой тут же оказался в поле его зрения.       Фиолетовые глаза сестры стали сиреневыми: слёзы разбавили их цвет.       Запах водорослей и мороза пропал.       — Молодой человек.       Его взяли за руку — согбенная и хрупкая женщина с чёрными волосами, в которых прятались седые прядки, успела подняться со своего места под мостом и добраться до него. Такого будущий глаза Дома Очага себе точно позволить не мог. Соберись же, пакетик для солёной карамели!       — Вижу, вам не помешает немного направления.       Лини позволил подвести себя к разложенному на когда-то синей простыне скарбу, который женщина притащила на продажу. Только разжав кулаки он заметил, что снова разорвал перчатки когтями: опрометчиво было надевать сегодня те, что не предназначались для таких случаев. Но Лини надеялся, что этот день будет спокойным. Таким же спокойным, каким стало после конца света море.       Лини опустил взгляд: явно чужое столовое серебро, пузырёк позолоченных чернил и… карты.       Он присел на корточки и снял цилиндр: из него выглядывало несколько вещиц для фокусов. Редко когда Лини удавалось уйти из Кур-де-Фонтейна без хотя бы одного представления. Рассыпанные на синем полотне карты были великолепны: широкие, выцветшие от времени и мягкие от постоянного использования, но всё ещё невероятные. Узнаваемые: вот Императрица на судебном кресле, вот Повешенный над крепостью Меропид, вот Смерть, раскрывшая крылья над волнами…       — Я не продам тебе их, фокусник, — женщина цокнула языком и собрала карты узловатыми длинными пальцами. — Но могу погадать.       Лини едва сдержал смешок. Он как никто лучше знал, что правдивость карт обратно пропорциональна глубине карманов их жертвы. Картам не везло: их использовали, чтобы обманывать и внушать ложную надежду, чтобы обчищать до нитки или доказать своё превосходство. И куда реже — чтобы хоть немного порадовать.       — Боюсь, у меня не найдётся для этого лишних средств, — Лини притворно развёл руками и незаметно сжал от досады зубы.       Карты в самом деле были очень красивыми — и наверняка прекрасно ощущались в руках.       — О, но ты уже заплатил! — незнакомка сверкнула глазами и протянула нахмурившемся Лини колоду.       Это должно было быть каким-то ужасным трюком. Но Лини ведь призван разрушать такие. Или хотя бы поучиться у их носителей.       И он протянул руку и сдвинул немного карт.       — Сосредоточься на том, что тебя тревожит.       Лини тут же проверил карманы — все, включая потайные. Когда такие люди просят тебя сосредоточиться, они отвлекают от главного действа. Лини знал это совершенно точно, потому что и сам так делал.       Всё на месте — включая россыпь ламповых колокольчиков, которые он приготовил для выступления, и денег на расходы.       Гадалка вытянула карту.       Затёртая линия пересекала тройку ламповых колокольчиков чуть выше середины. Позолоченные уголки почти полностью облетели.       Лини не помнил, что означали арканы помладше… да и старшие, казалось, говорили картинками. Зачем знать особые значения…       Но из-за путешественницы Лини помнил: ламповые колокольчики — к разлуке.       Нет. Больше никаких разлук.       Он поднял голову, но женщина молча перевернула вторую карту.       Башня и позолоченные молнии над ней. Если приглядеться, на башне можно распознать вентели, а у её основания — пузыри…       На мосту послышались торопливые шаги, и в воздухе раздалась трель свистка.       Жандармы.       Гадалка не успела перевернуть трётью карту — развернулась и побежала прямо к каналу. Лини надеялся, что у неё есть план — сам он аккуратно отошёл в тень. В солнечный день спрятаться от жандармов было даже легче.

***

      Карты не шли у него из головы даже после того, как он поймал стайку восторженных детей, которые тут же потребовали у месье фокусника самые лучшие трюки, «получше тех, что вы показываете в Опере». И Лини легко согласился: в конце концов, самые лучшие фокусы в самом деле удаются ему здесь, на улицах Кур-де-Фонтейна, в толпе детей и их родителей. Глаза зрителей горят ярче комет на ночном небе, и Лини чувствует себя настоящей звездой. Куда там прожекторам Оперного театра до этого незамутненного восторга.       Лини выпустил парочку голубей, раздал ламповые колокольчики, заставив их появиться на чужих лацканах, брошах и ладонях, а потом достал из-за ушей несколько монет — их он тоже отдал детям. Тем, чьи родители несмело улыбались и старались закрывать заплатки на одежде. Конечно, Лини знал, что мир полон лжи — но сегодня предпочитал думать, что толпа его не обманывает. Наверняка не только ему так повезло с отцом.       Одна из карт гадалки примешалась в его обычную колоду: смуглая девочка с чёрными кучерявыми волосами вытащила тройку ламповых колокольчиков и удивлённо захлопала тёмными глазами.       — Это не моя карта, — прошептала она таким тоном, словно вдруг узнала, что фей не существует.       — А ты внимательная! Конечно, не твоя! Потому что это особенная карта! — Лини растянул губы в улыбке и достал для неё из рукава букет последних колокольчиков.       Девочка в ответ вдруг попыталась изобразить книксен, и улыбка Лини сделалась совершенно искренней. А потом он глянул на потрёпанную карту и решил откланяться сам.       Линнет любила ламповые колокольчики. Она никогда не говорила, что знает хоть что-то о языке цветов: колокольчики значили «разлуку», но с сестрой Лини никогда не чувствовал себя одиноким, даже когда рядом её не было. Линнет всегда возвращалась.       (Она вытащила его из ревущего под ковчегом моря и держала его за плечи, пока он пытался вновь задышать и пока его лёгкие разворачивал мороз...).       Сейчас она наверняка сидела в своём любимом кафе и доедала третье пирожное, хоть и обещала, что ограничится одним. Лини возмущался больше для вида: Линнет редко баловала себя сладким и всегда много тренировалась. Свою работу она воспринимала серьёзно: и ту, что они выполняли по заданию Отца, и ту, ради которой она натягивала на уши парик и переодевалась в собственного близнеца, чтобы обмануть публику.       Лини прошёл до отеля и спустился вниз, готовый вынырнуть из теней и пожурить сестру, но замер, не успев приподнять уголки рта.       Линнет стояла у цветочной ограды кафе, и над ней кто-то нависал.       Нет, не просто кто-то. Рядом с невысокой Линнет в ярко-голубом костюме — сегодня она не выступала и потому позволила себе переодеться — герцог крепости Меропид даже без своего мехового пальто смотрелся тёмной скалой. Лини видел его сзади и чуть сбоку: правое ухо с пирсингом, взъерошенные волосы, припорошенные ранней сединой (кто напугал его? Лини хотел бы пожать этому герою руку!), выглядывающий над воротником рваный шрам (а это стоило не только рукопожатия!). Грудь Лини сдавило — он не мог вдохнуть. В ушах загремел властный, насмехающийся голос, сообщающий, что сиблинги фокусника в его власти. Линнет вытянула руки, и герцог что-то забрал у неё. Если он снова схватит её! Если снова сделает из неё разменную монету! Да как он только..!       Лини попытался сделать шаг, но ноги не послушались: уши заложило. Так ли звучал для тех несчастных, что не успели выплыть, Первозданный океан?       Лини мотнул головой и открыл глаза: он даже не понял, когда успел зажмуриться. Если бы Отец видела его сейчас, она бы навсегда отказалась от его услуг и оставила бы гнить в Доме Очага, не подпуская даже к бумажным делам. (Это наверняка было неправдой, но Лини нужно было за что-то схватиться).       Линнет успела исчезнуть: даже серого хвоста не мелькнуло за углом. Герцог крепости Меропид всё ещё стоял у кафе: среди света, высоких ухоженных зданий и зелени он выглядел как-то неправильно. Лини не видел, что он сжимал в руках. Что убрал за пазуху. Что Линнет ему отдала? За что платила? Шантажировали ли её?       Лини притаился в тенях: напрыгивать на начальника тюрьмы даже на относительно безопасных улицах Кур-Де-Фонтейна было себе дороже. И кто знает, чем придётся заплатить за это сестре? Нет, Лини стоило разобраться. Стоило узнать, что задумал этот плешивый пёс, показавший свою уродливую морду в столице.