Иногда

***

Иногда Эйсу случалось просыпаться посреди ночи в холодном поту, садиться в постели и тревожно оглядываться по сторонам, словно в поисках кого-то, кто непременно должен был быть рядом. Но Луффи, ожидаемо, всегда лежал где-то неподалёку, мирно посапывая, так что беспокойство и странное чувство в груди возникало не из-за него. По крайней мере, не сейчас, не в эту спокойную, мирную ночь, когда не приходилось бороться за жизнь. Утерев холодный пот со лба быстрым движением ладони, Эйс, как и в другие подобные часы, сглатывает ком, стоящий в горле, мешающий дышать, и поднимается на ноги, выпутываясь из одеяла. Он знает, что после такого «кошмара» заснуть снова не получится. Поэтому мальчик действует по отработанному алгоритму, который выработал за эти месяцы. И плевать, что утром Луффи снова будет смотреть на него своими огромными болезненно-сочувствующими глазами. Эйс поступает так, ведь не хочет казаться слабым перед младшим братом — он никогда не попросит у него помощи, никогда не разбудит его в такие ночи, когда ему особенно тяжело. Это его личный камень, привязанный к горлу, с которым он должен справиться сам. Пускай Луффи и догадывается, с чем связана его утренняя задумчивость, он больше не навязывает свою помощь, не после стольких отказов и просьб не лезть не в своё дело. Озноб пробирает тело мальчишки, когда он оказывается за пределами их домика на дереве. Но этот холод — именно то, что ему нужно, чтобы остудить распалённую, выжженную душу. Эйс идёт в лес, прихватив трубу — не столько для самообороны, сколько для вымещения бурлящей в груди боли. Прошло уже несколько месяцев, он должен был успокоиться, смириться с потерей, чтобы двигаться дальше, достичь того, о чём они вместе так горячо мечтали. Эйс знает: он хотел бы этого. Хотел бы, чтобы братья шли вперёд, не забывая его, но и не сгибаясь под тяжестью утраты. Эйс знает это. От того изо всех сил притворяется, что смог потушить в себе жгучее горе. Иногда даже сам верит в это, верит, что отпустил, оправился. И эта вера может держаться месяцами… пока не случится очередной ночной срыв. Стоя у входа в лес, мальчик не колеблется — он устремляется в тёмные заросли, которые должны охладить его пыл, дабы не стало хуже. Сначала Эйс медленно плетётся по давно изученным тропинкам. Пытается дышать глубоко, как учила Макино, чтобы, обойдя знакомые места, вернуться в норму самым мягким способом. К слову, иногда это действительно помогало. Но сегодня, от этого больше проблем, чем пользы. Ведь как ещё объяснить дрожащий подбородок и промокшие глаза? Не от мнимого ли спокойствия в его голову полезли десятки воспоминаний? Нет, нет, он не хочет думать о прошлом. Ведь чем больше вспоминает, тем ближе та самая сопливая истерика. В очередной раз утерев выступившие слёзы, Эйс замирает. «Я сделаю всё, что скажешь… буду жить так, как ты хочешь! Только, пожалуйста, не трогай этих двоих! Умоляю тебя… Они мои дорогие братья!» Сделав глубокий вдох, он ринулся вперёд. Теперь Эйс далеко от домика на дереве — можно не бояться, что Луффи услышит и проснётся. Значит, можно кричать в ночную тьму. Двигаясь вперёд, сам не зная куда, он вымещает гнев, отчаяние и боль на ветках, цепляющихся за него своими крючковатыми пальцами. Здесь, в самой чаще леса, в самом тёмном и неприглядном его уголке, где невольно возникает ощущение, будто ближайшее дерево вот-вот оживёт и схватит путника сухими, жухлыми «руками», Эйса ничто не пугает. Ни эта тьма, ни силуэты вокруг. «Когда мы станем пиратами, свободнее, чем кто-либо другой, мы, втроём встретимся опять. Где-нибудь в этом большом, свободном океане, обещаю!» Поэтому он с размаху бьёт трубой по огромной ветке перед собой. Ведь буря внутри в разы сильнее страха. Ветка ломается, и мальчик, потеряв равновесие, пошатывается… — Какого…? — только и успевает пробормотать Эйс, прежде чем кубарем покатиться с небольшого склона, от которого его отделяли лишь срубленные им же ветки. Падение и стремительный экстремальный спуск изрядно потрепали Эйса, когда он плюхается в мелководье лесного водоёма, всё его тело ноет от синяков и царапин. Однако ледяная вода мгновенно пронзает кожу сотнями игл, притупляя боль. И, как ни странно, не только физическую. Глаза открывать не хочется. Даже зная, что здесь возможно водятся крокодилы, для которых он лёгкая добыча. Не хочется, потому что впервые за ночь он чувствует облегчение — словно камень, привязанный к горлу, наконец тянет его на дно. Хотя, возможно, дно не обязательно должно быть глубоким… Этого затянутого тиной мелководья оказалось достаточно. — Сабо… — тихо зовёт Эйс, будто тот где-то рядом. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Без тебя здесь так тяжело… так непривычно. Я не уверен, что справляюсь с защитой Луффи — он уже чуть не погиб по моей вине, нарвавшись на медведя. Из-за собственной глупости я едва не потерял брата снова. Может, эти кошмары — твоё мне наказание? А в ответ тишина. Ночной лес будто замер в одно мгновение, словно затаив дыхание. Ни уханья совы, ни шелеста деревьев над оврагом, только мелкое бульканье воды, смешивающиеся с его тяжёлым, уставшим дыханием. Не то чтобы Эйс ждал ответа, он всё ещё ясно мыслит и не особо верит в загробную жизнь. Но всё же… Лениво приоткрыв уже слипающиеся глаза, он, не дыша, застывает на мгновение, когда перед ним оказывается луна. Такая огромная и ослепительно белая, висящая в тёмном, кристально чистом ночном небе. Что-то холодное и склизкое внезапно касается щеки. Эйс дёргается, резко поднимаясь и неземная красота тут же сменяется унылой реальностью — он с отвращением выкидывает с себя непрошеного гостя. Небольшая лягушка, поплатившаяся за своё любопытство, шлёпается в воду и в испуге уплывает подальше от опасности, оставляя за собой дрожащие круги. — Серьёзно.?! — хрипло усмехается Эйс, вытирая лицо. Неужели он, будущий великий пират, испугался этой мелочовки? И словно усмехаясь ему в ответ, лес вновь оживает. С недовольным фырканьем Эйс поднимается. Вода стекает с него ручьями, а одежда неприятно липнет к телу. Но хуже всего этот проклятый ветер. Только что едва заметный, теперь он пробирает до костей, заставляя зубы непроизвольного стучать, а тело мелко дрожать. То что нужно, чтобы забыться. Ведь когда так до смерти холодно, в голове не остаётся тяжёлых мыслей. Там есть лишь одно желание - согреться.