Жди меня там

ВНИМАНИЕ! В фанфике подняты тяжелые и чувствительные темы: Смерть детей и подростков Жизнь в хосписе, неизлечимые болезни Глубокая психологическая боль, депрессия, утрата Травмы и эмоциональные раны, связанные с потерей Открытые, очень трогательные и душераздирающие сцены горя и скорби Этот фанфик не подходит для слабонервных и тех, кто сейчас переживает трудные жизненные моменты. Если вам тяжело читать подобное — будьте осторожны или пропустите этот текст. Берегите себя и своё душевное здоровье! ===================================== Слушайте песню Севак-Жди меня там ЖДИ МЕНЯ ТАМ У него было всё. Абсолютно всё — кроме смысла. Чонгук вырос среди стеклянных стен и глухих дверей, в мире, где за деньги покупали молчание, безопасность, репутацию — но не любовь. Он был тем самым мальчиком из золотой молодёжи: чёткая линия подбородка, тёмнокарые глаза с чертовщинкой, фирменные кеды, наушники, вечно торчащие из капюшона. Богатый. Красивый. И потерянный. В пятнадцать он проколол бровь — назло отцу. Потом губу — назло матери. Никто даже не заметил. В шестнадцать — первая татуировка. Он долго искал эскиз, но в итоге сам нарисовал: змей, обвивающий сердце. Грубые, резкие линии, будто выцарапанные, а не набитые. — Это я, — сказал он мастеру. — Я душу грызу изнутри. Тот только хмыкнул и кивнул. Тату вышло слишком взрослым для подростка. Но Чонгук давно не был просто подростком. В семнадцать — он отпраздновал свой день рождения на крыше. Один. С бутылкой виски и сигаретой, которую не докурил. Сбросил в темноту часы от отца — дорогие, с гравировкой и равнодушием. А потом набил на шее слово "Lost" — потерян. Он не знал, чего именно ему не хватает. Только чувствовал: внутри него что-то умирает. Он был дерзким, вызывающим, резким. Улыбка — с ухмылкой, голос — с вызовом. Все видели только фасад: трудный подросток, хам, грубый и отстранённый. Но за всем этим был ребёнок. Просто ребёнок, который очень хотел, чтобы его кто-то спас. Когда он ударил учителя, а потом сорвался и ушёл из дома, оставив на стене маркером: "Я больше не ваш", родители приняли решение. Не поговорили. Не обняли. Решили. И отправили его в хоспис. Не как пациента. Как волонтёра. — Пусть посмотрит на смерть, — сказал деловой партнёр отца. — Может, к жизни потянется. Он орал, бился, собирал рюкзак в истерике. — Вы издеваетесь?! — Это ненормально! Но его никто не слушал. Его просто сдали. Без шанса. Без голоса. --- Хоспис встретил его холодом и запахом смерти. Тот, кто никогда не был рядом, был здесь — в каждом вдохе. Воздух пах лекарствами, страхом, чем-то искусственным и… тишиной. Не той, что уютная. А той, после которой хочется выть. Дети здесь не плакали. Им уже не за что было держаться. Их родители не жили — существовали. Сидели у дверей палат, держа в руках дешёвый кофе, с глазами, в которых больше нет света. Только ожидание. Чудо. Или конца. Чаще — конца. Чонгук чувствовал себя инородным телом. Зачем он здесь? Что он может дать тем, кто уже уходит? Он шёл по коридору и смотрел на фотографии на тумбочках. Там они ещё улыбаются. Там ещё до капельниц. До боли. Он сжал кулаки. На пальце — кольцо, несуществующий подарок от матери. Он сам его купил. С надписью внутри: “no one cares”. И вдруг — смех. Яркий, чистый, почти детский. Он резанул воздух, как вспышка света в кромешной темноте. Чонгук остановился. Он обернулся — и впервые увидел его. Тэхён. Мальчик с мягкими глазами и светлой душой. Он сидел у окна, смеялся с кем-то из детей, а его голос будто растворял боль вокруг. Он не прятал капельницу. Не скрывал усталости. Но жил. По-настоящему. Чонгук не мог понять, что его так зацепило. Улыбка? Взгляд? Слова? Нет. Просто в Тэхёне была жизнь. Та, о которой он сам давно забыл. Он ещё не знал, что этот мальчик станет для него всем. Что это будет не просто встреча. А — шанс. Последний. Потому что умрёт не Тэхён. Умрёт тот Чонгук, который пришёл сюда. Потерянный, злой, мёртвый внутри. И впервые родится тот, кто сможет сказать: я живой. Он снова устроил скандал. Разбил зеркало в ванной. Закрылся в туалете и кричал, что задохнётся. Что им всем плевать. Что он не просил сюда его привозить. Но никто не ответил. Родители давно уехали. Оставили его здесь, в хосписе, как оставляют чемодан в камере хранения — с биркой, с распиской, с фразой «позвоните, если что». Он бросил рюкзак в угол и сел на кровать. Пальцы дрожали от злости. Курить не давали. Телефон сдали на ресепшене. Мир сузился до четырёх стен. И в этот момент в палату вошёл врач. Спокойный, немолодой, с уставшими глазами. Смотрел на него не как на проблему, а как… на боль. Не чужую. Похожую. — Чонгук, — сказал он спокойно. — Я хочу тебя с кем-то познакомить. — Не надо мне никого. — Надо, — врач кивнул, будто не услышал возражения. — Ты здесь волонтёр. Значит, будешь учиться у лучших. И в этот момент в дверях показался он. Тэхён. Худой, бледный, с прозрачной кожей, будто свет изнутри просвечивал. На тонкой руке — стойка капельницы, по трубке в вену медленно стекала жизнь. Но глаза... В глазах — тёплый океан, не знающий ни страха, ни жалости. Только принятие. Он вошёл тихо, будто боялся потревожить воздух. Улыбнулся. — Привет, — мягко сказал он, подойдя ближе. — Я Тэхён. Он не протянул руку. Он просто… был рядом. Чонгук вскинул подбородок. — И что ты, типа, тут главный? — Нет, — покачал головой Тэхён. — Я просто один из. Врач положил руку на плечо Тэхёна. — Покажи ему, что у нас тут. Расскажи. Как живём. — Хорошо, — тихо ответил Тэхён. И посмотрел на Чонгука. — Пойдём? И Чонгук, сам не зная зачем, встал. Шёл следом. Смотрел, как он идёт, не торопясь, с этой капельницей на колёсах, словно с другом за руку. Он не выглядел как больной. Он выглядел как тот, кто знает цену каждому шагу. — Здесь детская палата. — Тэхён открыл дверь. — Они любят, когда приходят новые. Играют в супергероев. Иногда я для них Капитан Чудо. Он вошёл, и малыши заулыбались. Один крикнул: — Тэ! Ты принёс конфеты? — Только если все ели обед, — смеясь, сказал он. — Ты расскажешь сказку? — спросила другая, худенькая девочка без волос. — Конечно. Но сначала… познакомьтесь. Это Чонгук. Он теперь с нами. — А у тебя правда татуировка? — выпалило кто-то. — Две, — буркнул Чонгук, опуская рукав. — Покажешь? — с интересом. — Не сейчас. — Он стесняется, — подмигнул Тэхён и снова сел на пол к детям. Он взял одну малышку на руки, поправил капельницу, которую она несли рядом, и прошептал: — Не бойся. Ты сегодня храбрая. Я тебя потом укачивать буду. И тогда… что-то хрустнуло внутри Чонгука. Потому что этот парень — Тэхён — не играл в доброту. Он был ею. Он не осуждал. Не спрашивал. Он принимал. Он кормил детей, которые не могли держать ложку. Рассказывал сказки о звёздах, где никто не умирает. Слушал, когда ребёнок просто молчал. И через весь этот ад, через капельницы, слёзы, запах лекарств и предсмертных снов — он светился. И Чонгук не знал, что сказать. Он просто стоял. Смотрел. И впервые в жизни... не чувствовал злости. А только боль. Честную. Невыносимую. Но чистую. Тэхён стал для Чонгука чем-то вроде проводника. Он не учил назидательно, не читал моралей. Просто брал за руку — как делают с теми, кто боится темноты — и вел сквозь боль. — Подержи ложку вот так… — говорил он мягко, глядя, как Чонгук неуклюже кормит маленькую девочку с трубочкой в носу. — Медленно, терпеливо. У них сил мало. Но они всё чувствуют. Тэхён показывал, как шептать сказки, когда кто-то дрожит от боли. Как просто сесть рядом и держать за руку, когда уже ничего не помогает. — Они не плачут, знаешь? — однажды сказал он Чонгуку. — Это мы, взрослые, плачем. А они улыбаются. Потому что верят, что всё ещё может быть хорошо. Он знакомил Чонгука с детьми и их родителями. Каждая комната — это отдельный мир. В одной — мальчик с мечтой стать пилотом, в другой — девочка, которая рисовала звёзды, пока могла держать карандаш. Тэхён знал их всех. Знал, у кого какие страхи, какие любимые мультики, кто боится темноты, а кто — одиночества. — Им нельзя говорить, что всё будет хорошо, — шептал Тэхён. — Лучше сказать: "Я с тобой". Это честно. И это даёт силу. Чонгук учился рассказывать истории. Он сочинял сказки про добрых монстров, которые охраняют детские сны. Он пел. И впервые в жизни его голос звучал не ради показухи, а чтобы дать кому-то покой. Он играл, притворялся злым пиратом и рыцарем. Смеялся — по-настоящему. А ночью рыдал в подушку. — А это Джису. Ему двенадцать. Он любит машины и верит, что станет гонщиком. Покажи ему видео, где Формула-1. Пусть мечтает. Мечты — это то, что держит нас живыми. Каждый день Тэхён знакомил Чонгука с кем-то новым. И с каждым днём Чонгук всё реже смотрел в телефон. Всё чаще — в глаза детей. Он учился рассказывать сказки. Сам выдумывал: про храбрую звёздочку, которая падала на землю, чтобы осветить путь потерявшимся. Про мальчика, у которого сердце светилось, когда он делился добром. Про девочку, которая могла петь так, что даже боль забывала, зачем пришла. Он учился играть. Делать оригами. Рисовать на ладошках. Делать из бинтов костюмы супергероев. Он учился быть рядом. Не убегать. Но ничто не готовит к первому уходу. А потом умер Сыну. Мальчик, с которым они играли в карты. Который звал Чонгука "старшим братом". Умер тихо, ночью. Чонгук нашёл его утром — тёплого ещё, с игрушечным самолётом в руках. Он не кричал. Он не смог. Он просто опустился на колени и смотрел. А потом закрыл глаза ребёнку, как учил Тэхён. Он не знал, как выжить после этого. Как встать и пойти дальше, когда земля вырвалась из-под ног. А в соседней палате мать выла. Она кричала так, будто это был последний звук в её жизни. Как зверь, которого лишили сердца. Надежда жила в ней до последнего — ведь вчера её сын улыбнулся, хоть и слабо. А сегодня его больше нет. — Никакой ребёнок не должен умирать, — выдавил Чонгук, сжимая пальцы до крови. — Это — жизнь, — Тэхён сел рядом. Его голос дрожал. — Жестокая. Прекрасная. Несправедливая. Но это — жизнь. Мы не можем отменить смерть. Но мы можем наполнить её светом. Пусть даже на минуту. Чонгук смотрел в пол. — Никакой родитель… — выдавил он. — Не должен… в наказание… отправлять ребёнка в хоспис. Это не исправительные работы. Это — приговор. Душе. Это место, где умирают. Где нужно уметь держать чью-то руку, когда та уже становится холодной. Где надо уметь остаться живым, когда рядом умирают дети. А это — не под силу каждому. Тэхён кивнул. Его глаза были влажными. — Ты увидел то, от чего взрослые бегут всю жизнь. Но, если останешься… если будешь с ними — они не будут бояться. А ты… Ты станешь кем-то другим. Мир плакал. Он плакал в лице матерей, терявших своих малышей. Плакал в глазах отцов, которых учили быть сильными, а теперь они стояли, дрожащие, у белых дверей. Плакал в молчании врачей. В дрожи медсестёр. Мир терял тех, кто даже не успел по-настоящему пожить. Кто не любил, не держал за руку на свидании, не женился, не держал своё дитя на руках. Маленькие ангелы, что не познали жизнь, покидали её навсегда. А Чонгук теперь жил с этим. С глазами Сыну. С криком его матери. С капельницей Тэхёна, что тихо тикала где-то за спиной. Жди меня там — звучало у него в голове. В каждом вздохе. В каждой слезе. Тэхён всё ещё учил его, как не сойти с ума. Как быть рядом. Как не бояться чужой боли. И Чонгук слушал. Потому что теперь он знал, что такое быть живым. И что значит — быть настоящим. В ту ночь Чонгук не спал. Он слышал, как воют родители. Этот вой пробирался сквозь стены. Он понимал теперь, что смерть — не молчаливая. Она громкая. Она безжалостная. Но среди этой тьмы — свет. В голосе Тэхёна. В руках, что кормили. В словах, что лечили. И Чонгук решил — он останется. Пусть его не выбирали. Но теперь он выбрал сам. Он будет с ними. Пока жив. Пока способен говорить. Пока может держать чью-то руку до конца. Всё изменилось в тот день, когда один из самых жизнерадостных малышей — Лэон, восьмилетний мальчик с белыми ресницами и глазами цвета неба — не проснулся. Он просто… не проснулся. В его тумбочке нашли письмо. Маленький конверт, сложенный неровно, с детскими каракулями: «Чонгуку». Он писал его несколько дней. Тайком. Просил Тэхёна не подсказывать, чтобы всё было "по-настоящему, от сердца". В письме было: > «Привет, Чонгук. Если ты читаешь, значит, я уже не здесь. Но мне не страшно, честно. Ты дал мне самое главное — смех. Я не смеялся целый год, пока не появился ты. Ты рассказываешь сказки хуже всех, но я их люблю больше всех. Потому что ты рассказывал мне, чтобы мне не было больно. Знаешь, когда я засыпал, я всегда чувствовал, как ты рядом. Как папа, которого у меня не было. Спасибо, что любил меня. Даже если это не по-настоящему, для меня — это было как в кино. Ты классный. И, пожалуйста, не плачь. Не теряй себя, как я потерял время. Живи за нас всех. Мы будем смотреть. Обещаю. Твой Лэон». Чонгук держал письмо в руках, как святыню. Как будто сердце вырвали и забыли вернуть. Он не мог дышать. Не мог стоять. Он выл в подушку в той же палате, где Лэона больше не было. Боль стала частью его. Не шрамом — открытой, кровоточащей раной. Он впервые сказал Тэхёну: «Я не хочу, чтобы кто-то ещё умирал. Не могу. Я не справлюсь». А Тэхён уже почти не мог говорить — слова давались с усилием, он часто задыхался, и ему стало сложно даже сидеть. Врач принес ему инвалидную коляску. Он не жаловался. Улыбался. Так же, как и всегда. Он шутил, что теперь он — король, а Чонгук его личный водитель. А Чонгук молча стоял за его спиной, обняв ручки коляски, и молился. Впервые в жизни. Тэхён всё чаще говорил тише. Медленно. Иногда засыпал в разговоре. Он учил Чонгука даже сейчас: – Если ребёнок не может есть сам, корми его ложкой. Но не молча. Расскажи сказку. Или как ты в детстве испугался кота, помнишь? Ты говорил – это был тигр. Они смеются — и тогда боль чуть-чуть отступает. Пусть на минуту, но это много… Он познакомил его с каждым ребёнком, каждым родителем. С девочкой Сонми, которая любила феи и всегда верила, что выздоровеет. С братом и сестрой, которых оставили родители, потому что не справились. С отцом, который каждую ночь спал в кресле у дочкиной кровати, шепча молитвы. — Жизнь… — говорил Тэхён, — не должна заканчиваться в детстве. Но она иногда уходит раньше. И мы не можем её остановить. Но мы можем сделать, чтобы она была красивой, хоть чуть-чуть. Понимаешь? И Чонгук понимал. Он учился рассказывать сказки. Играть. Он строил шалаш из подушек и учил детей завязывать шнурки, даже если у них были дрожащие руки. Он впервые чувствовал — он нужен. Но ничто не подготовило его к моменту, когда Тэхён начал всё чаще молчать. Когда его руки стали ледяными. Когда даже улыбка требовала усилий. Чонгук кричал на врачей. Просил. Умолял. Он не был готов. — Я не могу без тебя, — говорил он, стоя рядом, опускаясь на колени, — ты всё… Ты моё всё. Тэхён, едва шевеля губами, шептал: — Я всегда буду рядом. Жизнь… прекрасна, Чонгук. Ты сделаешь её такой. Даже без меня. Потому что теперь ты знаешь. Помни: не бойся. Он положил руку на его сердце. — Я всегда здесь. Пока ты жив — и я жив. И в тот момент Чонгук понял. Они — не просто друзья. Не просто двое, встретившиеся случайно. Они — родственные души. Связанные болью. Жизнью. И чем-то большим. Настоящим. Когда всё закончится — часть его умрёт. Но другая часть — будет жить. Ради Тэхёна. Ради Лэона. Ради всех, кто не успел… …И ради себя. Теперь каждый день начинался с того, что Чонгук осторожно поднимал Тэхёна из постели и усаживал в инвалидную коляску. Он стал его руками, ногами, его дыханием. Он больше не просто помогал — он жил за двоих. Утром делал массаж, чтобы унять хоть часть боли, кормил с ложки, следил за капельницей. А когда у Тэхёна оставалось силы только на лёгкий кивок, Чонгук садился рядом, брал из тумбочки потёртый, исписанный от руки блокнот — и начинал читать. — Это мой дневник, — прошептал Тэхён однажды. — Я хочу, чтобы ты знал, каким я был. И чтобы помнил. Страницы пахли лекарствами, чернила местами растеклись — будто слёзы. Но каждая строка была живая, будто дыхание самого Тэхёна. Это был не дневник подростка. Это были записи человека, прожившего невыносимо тяжёлую, но наполненную смыслом жизнь: *"Я не боюсь умирать. Я боюсь уйти, не оставив после себя света. Если хотя бы один человек будет вспоминать мою улыбку — я жил не зря." *"Нельзя тратить время на ненависть. Оно слишком короткое. Лучше любить. Лучше плакать от любви, чем от одиночества." *"Смерть не враг. Враг — пустота в душе, когда ты жив, но ничего не чувствуешь." *"Когда кто-то держит тебя за руку в самую тёмную ночь — это и есть чудо. Не ждите чуда. Станьте им." — Ты писал это… — прошептал Чонгук, закрывая страницу дрожащей рукой. — Я жил этим, — тихо ответил Тэхён, слабо сжав его пальцы. — И ты тоже живи. За меня. За всех нас. Он улыбался сквозь боль. Его глаза были полны нежности и прощения, как у человека, который принял всё, и не держит зла ни на кого. Он часто говорил с Чонгуком: — Ты сильный. Даже если сам не знаешь об этом. Не бойся остаться. Я всегда буду в тебе. В твоих поступках. В твоих историях детям. В той сказке, которую ты не забудешь рассказать. Живи, как будто я рядом, слышишь? И однажды, когда Тэхён едва говорил, едва дышал, Чонгук взял его руку и прижался лбом к его лбу. Его губы дрожали, глаза были полны предательских слёз, которые он больше не мог сдерживать. — Жди меня там… — прошептал он. — Где не болит. Где ты опять будешь смеяться. Где снова будешь дышать полной грудью. Жди меня, Тэхён. Не сейчас. Но когда придёт моё время — я найду тебя. Обещаю. И Тэхён, собрав последние силы, улыбнулся так, как только он умел. Ласково. С верой. С прощением. — Я всегда знал, что ты найдёшь дорогу. Комната наполнилась молчанием. Но в этом молчании звучало всё: боль, прощание, любовь. А между ними — обещание. Настоящее. Последнее. Бессмертное. Теперь каждый вечер Чонгук приходил к кровати Тэхёна, держа в руках потрёпанный дневник с мягкой синей обложкой. Он садился рядом, открывал наугад и читал вслух: «Жизнь — это не то, что тебе дают, а то, что ты успеваешь наполнить ею. Иногда одно "держи меня за руку" весит больше, чем сто слов. Я верю, что каждый человек рождается с добром внутри. Просто кто-то забывает, как его достать». Тэхён слушал, часто с закрытыми глазами. Его дыхание было слабым, прерывистым. Иногда он улыбался. Иногда — плакал. — Я хочу, чтобы ты это запомнил, — шептал он. — Всё, что я написал. Это — я. И если когда-нибудь тебе станет очень страшно, открой любую страницу. Там всегда будет я. Чонгук хранил этот дневник как самую святую реликвию. И даже в ночной тишине, когда хоспис будто замирал от ожидания, он продолжал читать. Как будто голос Тэхёна жил в его словах. Смерть пришла тихо. Без объявления, без грома, без последней сцены. Утро было обычным — свет мягко пробивался сквозь шторы, пахло лекарствами и яблочным соком. Тэхён просто… не проснулся. Когда Чонгук зашёл в палату с завтраком, он сразу понял. Он не кричал. Не плакал. Он просто сел рядом и взял его ладонь. — Проснись… ну же, Тэхён… — его голос дрожал, будто стекло. — Я же не договорил тебе про главу из дневника… Но Тэхён был уже далеко. Тогда тело Чонгука словно онемело. Мозг закрылся, будто спасая от ужаса. Внутри — тишина. Без эмоций. Только пустота. Он не позволял себе осознать. Он не был на похоронах. Он не верил. Месяц. Месяц он возвращался в палату, проверял кровать. Искал голос в стенах, запах на подушке. Он носил дневник с собой, как сердце вне тела. А потом — осознал. Сломался. Кричал. Бил кулаками стены. Срывал голос, умолял вернуть. Но вернуть было нельзя. Он нашёл силы вернуться к дневнику только через 2 месяца после смерти Тэхёна . Не мог — не хотел верить, что теперь это всё, что осталось. Бумага, слова, чернила. Как будто в этих страницах билось сердце Тэхёна. Он открывал наугад и слышал голос, такой живой, будто Тэхён всё ещё сидел рядом, укутанный в плед, с кислородной трубкой и усталой улыбкой. "Жизнь — это не количество вдохов, а моменты, от которых захватывает дух. Живи так, чтобы каждый ребёнок, которого ты когда-то держал за руку, гордился тобой там, на небе." "Я не боюсь умирать, боюсь забыть, как это — жить. Не позволяй себе забыть. Ни на секунду." "Если боль станет невыносимой — не прячься. Плачь. Но не сдавайся." Последняя запись в дневнике была написана дрожащей рукой: "Чонгук, спасибо тебе за все , что был рядом, ты был моим светом — найди себя. Найди смысл. Живи за нас двоих. И когда твоё время придёт, просто скажи: 'Я иду домой.' Жди меня там, хорошо?" Он остался. Один. Но уже не прежний. Он закончил школу. Без отличия, но с честью. Он поступил в университет. На педиатра. Никто не понял — зачем. Только он знал. Только он помнил. Родители его изменились. Отец впервые сказал: "Я горжусь тобой." Мать обняла и плакала. Смерть Тэхёна изменила не только его. Дом наполнился тишиной, но и пониманием. ... Теперь он — волонтёр. В том же хосписе. Он рассказывает сказки, кормит детей, держит их за руки. Он научился не бояться. Он живёт так, как Тэхён просил. Каждый день — как последний. И перед сном он всегда шепчет в окно: "Жди меня там. Я приду. Но позже. Когда всё, что мы мечтали, станет реальностью. Когда хотя бы один ребёнок не умрёт, а будет жить... ради тебя, Тэхён." Эпилог Прошли годы. Время не лечит — оно учит дышать иначе. Учит не падать, когда кажется, что внутри больше нечего держать. Но память… память всё помнит. Письма, тёплые ладони, тихий голос, шепчущий сквозь боль: «Жизнь — это подарок. Живи за нас.» Родители Чонгука изменились. По-настоящему. Они впервые услышали своего сына, увидели, что он прошёл. Его боль растопила лёд, в котором они сами жили. И однажды, когда он, уже студент медицинского университета, сидел у окна с дневником Тэхёна в руках, отец спросил: — Ты хочешь, чтобы Тэхён жил вечно, да? Чонгук лишь кивнул, глядя в небо. Так родился Фонд имени Ким Тэхёна. На деньги семьи Чонгука был построен хоспис для детей — светлый, как мечта Тэхёна. Там не было страха. Только любовь, забота, смех и тепло. Там стены дышали сказками, а каждый ребёнок чувствовал: он не один. Он важен. Он любим. Он жив. На фасаде хосписа — имя, золотыми буквами на белом камне: "Фонд Ким Тэхёна. Место, где сердце дышит дольше." Чонгук стал педиатром. Тот самый мальчик с пирсингами и татуировками, чья душа когда-то разрывалась на части, теперь сам держал за руку тех, кто боялся. И каждый вечер он выходил на крыльцо хосписа, смотрел в небо и шептал: — Жди меня там, Тэхён. Я ещё немного… но я обязательно приду. И в тишине будто слышался знакомый голос: — Я здесь. Всегда был.