Sweet, sweet Alexandra.
23 июня 2025 г., 21:55
Сначала её безмерно возмутило положение его тела во сне. Он просто… был везде. Распластался, как морская звезда, заняв всё пространство вокруг Молли, не давая ей и шанса увернуться от прикосновений. Её бесило даже не то, что он без зазрения совести оккупировал её любимую кровать, а то, сколько места он занял внутри. Внутри её самой сущности. Слишком много — больше, чем она могла ему позволить… или себе самой.
Понадобилась минута, чтобы осознать — счастливые люди спят громко. Они могут позволить себе бормотать во сне, храпеть, переворачиваться с боку на бок, даже разговаривать с собой и дёргаться. Но Ханма спал осторожно.
Боже, кто-то вообще видел, чтобы человек спал так, будто у него есть три запасных плана на случай предательства, даже когда он пребывает в царстве Морфея? Эта открытая поза — максимум, что он мог себе позволить. Шуджи спал легко и без бормотаний, даже не дышал громко, всегда готов открыть глаза в любой момент. Со стороны его можно было легко принять за мёртвого.
Саша понимала — так спят люди, которых жизнь сломала ровно настолько, чтобы они не могли никогда опустить свою защиту даже во сне. И, честно говоря, она даже не хотела представлять, сколько раз Ханма, может быть, ложился… и не хотел просыпаться. Хотел уйти из мира сего тихо и спокойно, прямо в блаженном сне. Но, чёрт возьми, эти мысли… если бы только можно было их остановить.
Мы — идеальная пара — я, прячущаяся за шторами; ты — закованный в жару. Всё в этом мире — обмен.
Отдаёшь — и получаешь. Получаешь — и отдаёшь. Жизнь так точна, так элегантно предсказуема, что ты почти физически ощущаешь это на кончиках пальцев — острую, почти божественную судорогу, с которой всё складывается. Ведь там, на небесах, бухгалтерия беспощадна. Никто не уходит от расплаты за свои действия в мире земном. Но чтобы что-то отдать — нужно сначала что-то иметь. И, может быть… даже в самой совершенной системе случаются сбои. Эти люди — у них внутри изначально ничего нет. Они только берут, и в ответ молча кивают, оставляя тебя с пустыми руками. Белый шум в идеально отлаженной системе, мир тикает, как часы — от заката до рассвета — плавно, предсказуемо. Но иногда, редко, ты слышишь этот маленький «дзинь» — краткий сбой. И вот он — как кофейное пятно на идеально белоснежном листе с новеньким отчётом, который теперь прийдётся переделать. Маленькое пятнышко, которого не должно было быть,— а оно есть. Ханма был таким пятнышком. Он только брал — и бросал сухое «спасибо», такое «спасибо», от которого становилось ясно — он не был благодарен, ему плевать. Шуджи принимал всё как должное, что ему все обязаны. А девушка мирилась с этим. В лучшем случае ему было просто всё равно. Саше казалось, ему даже сказать «отвали» лень — слишком много букв, больше трёх не воспринимает в своём лексиконе. Слишком много энергии, а её растрачивать зря он не хотел, да и зачем? Пусть всё будет как есть. Ханма не мог себе позволить такую роскошь, как подавать несчастной хоть толику силы. Может, поэтому он и держался рядом с Кисаки. При всей своей позе гения-манипулятора, Кисаки давал больше, чем брал. Азарт, хаос, ту самую абсурдную драму, которая хоть как-то расшатывала серый, вялый мир Ханмы — это было бесценно. То, что хочется схватить обеими руками и украсть без стыда. Что Шуджи и делал раз за разом, каждый день, неделю и месяц.Но что Саша могла дать ему?
Она поняла, что сидит на грубом бетоне и смотрит на свои ладони. Девушка знала, что красива — по-настоящему. Каждый раз, глядя в зеркало, она улыбалась своему отражению, кокетливо поправляла волосы, даже подмигивала самой себе. Её единственным недостатком, может быть, были прыщи, которые появлялись время от времени. Она испробовала всё, сотни кремов, процедур. Боже, девушка жила в Токио, в одной из косметических столиц мира — и всё равно не могла победить эти тупые прыщи. Театр абсурда. Потеря времени, слёзы, истерики и ненависть к себе, что растёт внутри с каждым брошенным взглядом на зеркало. Так, может быть… её внешность..? Ханма как-то сказал ей: «Красивых девочек так много, что привыкаешь. Красота становится нормой, как слово, которое повторяешь слишком часто — и оно теряет смысл.»Так что же Саша могла ему дать?
***
Он рычит, сипит — и я знаю этот крик.
Он был единственным, кто по-настоящему увидел меня.
Выходные в караоке для них не редкость. Где-то в пыльном, холодном и тусклом подвале в Шибуе — где час стоит всего 200 йен, буквально потолок их бюджета. (Единственный более дешёвый вариант — орать песни на улице без музыки. Но, честно, кому вообще нужно это?) Этот подвал, несмотря на холод, излучал для Ханмы какое-то странное тепло. Может, из-за бесконечно выкуренных сигарет. Но в основном — из-за девушки, танцующей перед ним, дико фальшивя под Адель и её «Hello». И когда она добиралась до этого драматичного «He-ee-llooo», специально беря ноту выше возможного, зная, что не вытянет, — и улыбаясь при этом, как бес в клипе, — он смеялся до слёз, смеялся чисто и искренне. Потому что, Боже, он должен был это услышать. Как глупо и мило Саша звучала. Езда на его мотоцикле уже вошла в привычку. Девушка, конечно, не из пугливых, но всё равно вцеплялась в его спину, как будто он был её последним якорем на Земле. Но лучше всего было, когда та обвивала руками торс Шуджи, прижималась грудной клеткой к спине, утыкалась носом между лопаток или же прижималась щекой. Так близко, что он думал — а вдруг — она знает? Знает, что среди всей этой толпы гангстеров, красоток, ментов, шлюх и уродов, его глаза всегда смотрят только на неё. На его Сашу. Его называли Жнецом. Но Саша забрала его душу, как будто это было ничто, пустой звук в бесконечной тишине небытия. Она держалась за него так крепко, что даже на такой скорости он чувствовал её парфюм. Этот запах… Этот невозможный, неописуемый запах, от которого ему хотелось схватить её — за талию, бёдра, запястья, за всё, до чего только мог дотянуться — просто чтобы — «Ханма, ты чего…?» — прижаться лицом к её шее, губами к ключицам, вдохнуть её запах. Провести языком от её предплечья до мочки уха, жадно и отчаянно, как демон, вдыхающий святую плоть между ангельскими крыльями. Ханма готов был поставить на это свою жизнь — а он сумасшедший, так что он реально имел в виду это. Если бы Шуджи это сделал — у него бы выросли клыки, губы потрескались, ногти превратились в лезвия, а зрачки исчезли бы в ослепительном белом пламени.Но он никогда бы не причинил ей боль.
Никогда ей и ни за что на свете. В этом он точно не найдёт никакого веселья.
Шуджи лишь хотел прижаться щекой к её коже — и больше не двигаться. Существовать в её запахе, просыпаться рядом с тем самым нелепым родимым пятном на её плече, которое, как он был уверен, пахло сильнее всего. Когда она держалась за него вот так — он напрягался, боялся пошевелиться, лишь бы Саша не отпускала его, лишь бы её руки начали прослеживать линию мышц, так же "случайно" скользнули под футболку. Шуджи прикрывал глаза, смеялся про себя со своих тупых фантазий. Он верил, по-настоящему верил, что если он затаится достаточно, Бог, может быть, пожалеет его и зациклит этот момент навечно.Что же она ему дала?
Железо не знает боли.
Я схватила билеты сразу — просто чтобы быть с тобой вечно.
И вот, у входа в крошечный, потрёпанный магазинчик, который вечно пах сыростью, Александра сидела на корточках, рассеянно ковыряя картонную упаковку от клубничного молока. Её застывший взгляд наблюдал, как длинные, тонкие пальцы Ханмы ловко вытаскивают из кармана мятую пачку сигарет, откуда-то появляется зажигалка — и с мастерской точностью вспыхивает пламя. Угарный газ, синильная кислота, аммиак, нитробензол, ацетон, сероводород, смола, свинец, никотин — целая куча мерзости. Смерть, завернутая в бумагу, которую люди добровольно пихают в рот. Саша подумала, как было бы хорошо, если бы эти длинные, цепкие пальцы — грубые, как наждачка, от бесконечных драк и холода — обвили её шею, как кольцо, подняли высоко над землёй, так высоко, чтобы она больше ничего не чувствовала, не видела — и со всей силы врезали головой в ближайшую стену. А потом снова. И снова. И снова.Парадокс: чем сильнее удары — тем меньше боли.
Она бы даже поцеловала эти пальцы, если бы они могли как-то забраться под её кожу, в сердце, выскрести оттуда всю эту грязную, вонючую слизь из-под костей — с этим мерзким, влажным звуком и этими отвратительными ногтями, на которых снова облупился чёрный лак. — Я ухожу домой. Он даже не вздрогнул. Господи, вот это равнодушие. Как ты вообще, умудрился создать такое жалкое существо в форме человека? — У тебя ведь есть дом, да? Шуджи посмотрел на неё так пусто и холодно, что ей захотелось схватить его за плечи и встряхнуть — проверить, есть ли вообще хоть что-то внутри этой куклы человеческого размера, кроме ваты, тряпья и опилок. Словно он Винни-Пух из детского мультика, который поёт, что в голове его опилки, да-да-да. — Хорошо, перефразирую: у тебя вообще есть семья? Хоть кто-нибудь? Саша никогда в жизни не слышала такой громкой тишины.
