Свято имя твоё

      Возьми меня, небо. Холодное и чистое, шагнуть бы в тебя — да знаю, что полечу вниз. Глупые люди умеют только падать. А ты возьми меня, высокое небо, и подними на своих прозрачных руках. За самый шиворот меня вытащи, не бойся оцарапать белую шею.              Наполни мои лёгкие своей бесполезной чистотой. Закружится моя дурная голова — да толку от неё всё равно как от спички в море. Невозможно дышать вами, горы, весь кислород остался далеко под босыми пятками.              А я прижму к губам родные ладони. Задохнусь ими, и вылечусь от чужого неба над своей дурной головой.              Бесконечно буду шептать твоё имя, смеясь и дразня. И падать разучусь.                     — Лови абрикос, мамалэ!              — Ай! Сам ты мамалэ. Ты хоть знаешь, что это значит?              — Конечно. «Девчонка, которую я сейчас забросаю абрикосами», так местные говорят.              — Ну и дурная у тебя голова, — она лезет в сумку, хлопает по карманам. — Погоди, а денег-то мы с собой не брали…              — Я сторговался на бесплатно. Так местные делают.              — В Риме будь римлянином?              — Именно. А на рынке — наглецом, — он воровато осматривает прилавки. — Чем тебя ещё закидать?              — Вишней.              — Она ещё зелёная, мамалэ.              — Будешь дразниться, станешь у меня мешугэнэром, ясно?              — Ого, а что это?              — А ты у местных спроси, римлянин.              Абрикос у неё в руках мягкий, с тонкой бархатной кожицей. Чуть надавишь — и все ладони зальёт сахарный сок. И ладони станут липкими-липкими. Хорошо, что в сумке остались салфетки.              Но Фред быстрее — сразу хватает её ладонь. Теперь он тоже сахарный, и по пальцам течёт абрикосовый нектар. Гермиона хмурится, а он смеётся: прилип, говорит. Никакими салфетками не отлепишь.              — Ну и липни на здоровье.              — Ну и липну на здоровье.              Она надувает щёки, сдерживает смех — и прижимает испачканную ягодами руку к его рту. Чтобы дразниться перестал. От сладости у Фреда сводит язык.              — Эй! Ты целуешься или кусаешься?              — Пока не решил.              У Гермионы по всем чемоданам распиханы путеводители, Фред их пользу яростно отрицает. Считает, что лучшее знакомство с традициями обеспечивает практика. Он твёрдой походкой пересекает пороги продуктовых лавок, насквозь пропахших досками и инжиром, обескураживает продавцов кривой лингвистической смесью. В свою речь Фред обязательно вставляет словечки, услышанные и впитанные им на местных улицах — Гермиона уверена, что это ругательства, но Фред непреклонен.       Продавцы пугаются, теряются, переспрашивают. Бегают между ящиками с фруктами, ныряют под гирлянды из марли — в таких сушат козий сыр. Торопливо ставят на прилавки всё подряд, вопросительно указывают: это, мол, вам нужно? Фред решительно вертит головой на банки с брынзой, на апельсины и на формочки с вязким виноградным соком: нет, не это. И продолжает пытать бедных продавцов неподражаемыми языковыми извращениями.       Гермиона краснеет рядом, но молчит, пока не увидит полное отчаяние в глазах седого хозяина лавки. Она отодвигает Фреда и чётко произносит фразы из путеводителя — выучила их ещё за пару недель до поездки. Знала же, что Фред будет осваивать местную культуру экспериментальным путём, ему без помощи не обойтись.       Продавец улыбается, достаёт плотно закрытый бочонок с медовыми сотами. Хвалит Гермиону — и она светится, гордая. Гермиона благодарит тремя способами, вычитанными в разных разговорниках, получает скидку и комплимент своему акценту. Из лавки они с Фредом выходят победоносными и довольными. Фред только убеждает: ничего-ничего, зато на рынке он будет блистать. Там-то главное — импровизация, а не верное произношение.       Утопи меня, солнце, в своих лучах. Близкое и неумолимое, упасть бы в тебя — да знаю, что сгорю. Глупые люди умеют только обжигаться. А ты опусти меня, крепкое солнце, в свой тягучий жар. На самую макушку надави.       Обескровь мои щёки, высуши губы. Закружится моя дурная голова — подхватят её родные абрикосовые ладони. Невозможно дышать тобой, солнце, а ведь так хочется!       Но я прижмусь лбом к прохладному твоему животу. Засмеюсь в него, как от щекотки — и вылечусь от чужого лета. Шутя, зашепчу твоё имя в самый пупок. И обжигаться разучусь.       — Ты от солнца немного конопатая становишься.       — Уж кто бы говорил.       — Ой ры-ы-ыжая, рыжая-бесстыжая…       — На тебя равняюсь.       — А вот это опасно.       — Опасно? — она хитро улыбается, шепчет: — Дай на ушко кое-что скажу.       Фред знает, чем это закончится, но всё равно наклоняется ближе. Жмурится, глотает ртом воздух — щекотно! Гермиона хохочет, тычет ему в ухо кончиком своей выгоревшей пряди. Фред мастерски терпит, а когда решает отомстить — вдруг хватает её за запястья: «Ага, попалась!»       Она визжит и пинается, но Фред — лицо справедливости. Будет щекотать, пока Гермиона не выставит вперёд левый локоть. Это их знак: стоп, нужна передышка.       — Обманула, ой бессты-ы-ыжая…       — Подставляй второе ухо, дразнилкин.       Гермиона загорает моментально, Фред обливается солнцезащитным кремом в несколько слоёв — и всё равно зарабатывает ожоги уже через пару часов. Приходится перебегать от тени к тени, прятаться под полосатыми навесами. Бабушки распахивают перед ними ставни, качают головами, протягивают в окна графины с домашним морсом: пейте, молодые люди. Небось не привыкли к нашему раскалённому климату.       Гермиона смущается, благодарит тремя разными способами. Лезет в карман за деньгами — но Фред останавливает. Здесь так не принято, отказаться — оскорбление. Что, не писали об этом твои путеводители?              Бабушки по ту сторону окон смеются: верно парень говорит. Юрко соображает, хорошим женихом тебе будет. Гермиона хмурится от такой прямолинейности, но глядит на самодовольного Фреда…              — Вот видишь, все седые женщины от меня без ума.              …и сама улыбается.              А через ставни уже передают огромную плоскую тарелку. На ней замысловатыми горстями лежат шарики из теста, вываренные в сиропе — аромат грецких орехов, сухофруктов и мёда мигом прогоняет любое смущение. Ешьте, птицы мои, небось у вас таким не кормят!       На каменных стенах тут и там остались шрамы. Трава прорастает в трещины, в сглаженные ямы — насмехается, видно, над историей. Окна стоят голышом, пускают прохладу внутрь: стёкла когда-то разбивали каждую ночь, дорогое удовольствие их менять.       И жители улиц — изгнанники ли? — только смеются и передают графины через подоконники. Без стёкол даже удобнее получается. Держи, мамалэ! И не задавай тоскливых вопросов, а то уши в трубочку скрутятся — оно тебе надо?       — А у нас в кухне тоже одной форточки долго не было.       — Потому что вы с Джорджем её чем-то выбили.       — Какая ты догадливая, — хмыкает Фред. — Да, сковородкой выбили. Сковородкой.       Засыпь меня, вода, своим жёстким песком. Тяжёлая и тёмная, пробежаться бы по тебе — да знаю, что пойду ко дну. Глупые люди умеют только захлёбываться. Но ты, вода, всё равно вознеси меня над своей гладью — хочу посмотреть, защиплешь ли мои царапины на стопах?       А стану тонуть — закружится моя дурная голова. Весь кислород останется далеко над непослушной макушкой.       И я найду наощупь нежную спину. Вслепую найду, обхвачу её, стану щекотать — запузырится твоё имя в жестокой воде. И тонуть разучусь.       Купаться в горных реках нельзя. Так сказала Гермиона. Слишком быстрое течение, бескомпромиссное: унесёт — не заметишь. Не выберешься из водоворота, опасно. Поэтому для купальников в чемодане места не выделили.       Но в низовьях реки успокаиваются. И вода в них — прозрачная, как голубой воздух, всю гальку на дне видно, каждый камушек проглядывается. Хочется окунуть ноги, почувствовать эту чистоту на себе. Омыть ей лицо, ладони, плеснуть на разгорячённый лоб. Глядишь, и голова заработает яснее.       Мокрые рубашки липнут к рёбрам, к костлявым лопаткам.       — Чёрт возьми, позвонки пересчитать можно. Что, я так плохо закидываю тебя абрикосами?       — А сам-то…       Горсть горной воды летит Фреду прямо в лицо. Он щурится, расплывается в ехидной улыбке.       — Ой-ой-ой, жестокая ты женщина.       — Уж потерпи меня.       — Уж потерплю.       Но голова не спешит проясняться. Ткань от воды стала такой же прозрачной, как река у них под пятками. Фред утыкается в плечо Гермионы, закрывает глаза. Наощупь он найдёт каждую костяшку, каждую тонкую вену на её кисти, проведёт пальцами по рёбрам.       Гермиона вслепую укажет на каждую его веснушку, безошибочно ткнёт в каждую родинку. Она задыхается в копне рыжих волос и дрожит от щекотки.       Вдруг вскрикивает — вместо поцелуя получает бессовестный укус в плечо. Фред с хохотом валится на горячую гальку спиной, раскидывая руки.       — Кажется, голову напекло. Мне срочно полагается искусственное дыхание.       — А мне прививка от бешенства?       — Жестокая, — цыкает Фред и тянет Гермиону к себе.       Чувствует её прохладные ладони на своих щеках, смеётся ей в губы — и сам целует. Теперь её очередь прижиматься лопатками к раскалённым камням.       А губы у неё пряные, как острый перец, и обжигают не хуже полуденного воздуха. И веснушки у Фреда на шее вкусом — та же быстрая речка. Гермиона выдыхает ему прямо в ключицу. Туда, откуда вот-вот выскочит его утомлённое жарой сердце.       И Фред захлёбывается в её ладонях. Снова целует, и дразнит, и шутливо шепчет имя ей в живот.       Возьми нас, южный ветер. Глупые люди только простудятся, а мы будем ловить тебя своим рваным дыханием.       И умирать разучимся.