Самый громкий голос

      Впервые она обратила внимание на вес, просматривая комментарии под последним выступлением. Камера дрожит, но это не важно, пока на видео девушка поворачивается в профиль, плечи оголяются в новом сценическом топе. Она перематывает, замирает, ищет кадр, где можно увидеть себя сбоку, так, как видят другие. В горле вяжет.       «Иша выглядит такой здоровой в последнее время! Прямо светится! ^^»             «Это ты так вежливо говоришь что она поправилась?»       «Лицо изменилось»       «Раньше стройненькая была. Скучаю по тем временам».       Свет от лампы слишком тёплый. Кажется, от него кожа становится красной. Или это снова прилив от стыда. Челюсть сегодня слишком мягкая, скулы не режут свет, а бёдра… бёдра особенно отвратительны. Йена сидит на полу в общежитии, уткнувшись лбом в колени, больше не пытаясь притворяться занятой и не держась за телефон, как за спасательный круг, если вдруг зайдёт кто-то из участниц. Просто сидит. Пусть думают, что устала.       Сначала она отшучивалась, ведь айдолов постоянно ненавидят, это часть работы, норма. Смех превратился в нерешительность, нерешительность в одержимость. Не первый фанкам, не первые и уж точно не последние комментарии такого типа, но от парочки предложений хочется разрезать живот по линии резинки штанов, избавиться от бёдер, ляжек, щёк, от всего лишнего, вырезать мягкость навсегда.       Она не была пухленькой. Диетолог часто их всех взвешивал, измерял процент жира в организме и соответствующим образом корректировал питание, тренировки, и, по его словам, всё было хорошо. Но «хорошо» не значит идеально. Не когда камеры добавляли килограммы, сценические наряды обтягивали слишком сильно, а в интернете препарировали каждый сантиметр тела.       Идеально то, как выпирают ключицы Суджон, то, как подчёркнут изгиб талии Минкён вроде песочных часов, как стилистам всегда приходилось затягивать пояс Гаутами ещё на одну зазубрину, как фанаты ахнули, когда Мария немного приподняла футболку, и слабая тень её рёбер была видна под светом сценических огней. У неё тоже были ребра, но никто их не видел.       Йена тянет резинку пояса выше, так, чтобы та утянула живот, но ткань всё равно возвращается на место. Она стоит, разглядывая своё отражение в зеркале, и уже в третий раз за день замечает то, что старается не дышать. Пальцы скользят по животу. Чуть мягче, чем обычно. Или ей кажется? Может ли она верить сейчас себе? Свет резкий, беспощадный, отбрасывает тени там, где она хотела бы их не иметь. Ногти вонзаются в бока. Кажется, что если не сожмёт кожу, всё разойдётся, как наполнитель из разошедшейся по швам мягкой игрушки. Всё неправильное, лишнее и ненужное именно здесь, а сама Йена хочет быть пустой. Лёгкой. Прозрачной. Невидимой. Внезапно руки дрожат, и она жмёт ладони к губам, как будто может остановить приближающуюся панику.       — Йена-онни, ты готова? — голос Марии, выглянувшей из-за двери, мягкий, но всё такой же неожиданный.       — Да. Сейчас.       Натягивает худи и прячет руки в карманы. Хочется закутаться так, чтобы никто не видел ни живота, ни бёдер, ни этой затяжной апатии, в которой она тонет последние месяцы.       Позже, когда в рекомендациях появляется обложка влога группы, пальцы сами тянутся включить комментарии, и пока параллельно идёт видео, начинается её часть. Свет падает сверху, под подбородком остаётся тень, и тут же на глаза как раз кстати попадается: «лидерка и правда прибавила» как смертный приговор.       — Ты ела? — спрашивает Минкён и параллельно достаёт контейнеры с лапшой. Даже когда повёрнута в профиль идеальна, ведь у неё острые черты, а у Иши круглые щёки, даже если она почти не ест. — Мы всё утро на ногах.       — Не хочется, — отвечает Йена и почти верит себе. В глазах будто песок, всё тело ватное, но если поест сейчас, потом будет ненавидеть себя до ночи.       — Ну ты чего, Шаша, — недоумевает Мария, когда та снова отодвигает контейнер. Лапша выглядит масляной. Жёлтой. Запах проникает повсюду. Йена бы с радостью выкинула, даже не открывая. — Мы сегодня с шести на ногах. Хватит поститься, это не здорово. Не видела чтобы ты что-то ела, — кажется, девочки начали что-то замечать, хотя они были не особо разборчивыми в этом деле.       — Нужно больше питаться, — бормочет Гаутами, надув губы. От такого вида Йена едва сдерживается, чтобы не потрепать её по голове.       — Я недавно ела, всё хорошо, — в попытках убедить. Ложь даётся легче, чем жевание.       — Не хорошо, — подключается Суджон и, смотря слишком понимающе, наклоняется ближе, чтобы её слышала только Йена. — Я заметила, онни, ты стала… другой…       Суджон не продолжает, но Йена всё равно замирает. Другой. Такое аккуратное, вежливое слово для неправильного. Она знает, что будет дальше: обеспокоенные взгляды, вынужденные вмешательства, то, как они начнут следить за ней, словно она какая-то хрупкая вещь, которая вот-вот разобьётся, и от этого мурашки по коже.       — Расписание сумасшедшее, — Йена выдавливает из себя смех. — Не волнуйтесь, — лапша смотрит на Йену. Жир скапливается на дне контейнера. Желудок крутит не от голода, а чего-то более острого, что ощущается как наказание.       Йена уже давно не ест, когда близко съёмки. А так она может сожрать всё, что есть в общажном холодильнике: пудинг, йогурты, остатки кимчи, даже сыр, который Минкён прячет за курагой. Потому что голод был зверем, и он всегда побеждал в конце. Контейнеры с едой на вынос после ужина лежат в мусорном ведре, зарытые под скомканными салфетками, как позорный секрет. Она не собирается и не планирует так много есть. Боль в груди громче голоса в голове, и внезапно палочки для еды движутся сами по себе, запихивая рис, курицу, всё сразу в рот, пока в желудке не появляется тяжесть. После этого наступает пустота. Брезгливая, липкая пустота, но мысли, будто токсичная заевшая плёнка: «всё насмарку, ты опять жирная, ты отвратительна, отвратительна и бёзнадёжна».       Большинство ночей она просто чувствует слабость, и когда желудок грызёт сам себя, а Йена лежит без сна, то задаётся вопросом: будет ли так всегда. Голод. Стыд. Бесконечная грызущая пустота, которую не может заполнить никакая цифра на весах.       Цифры на весах растут. Цифры на весах падают.       Ничего не меняется. Мир движется вперёд.       Бывают дни лучше. Бывают дни хуже. Она учится функционировать, улыбаться на камеру, смеяться в нужные моменты, изгибать тело, как нравится стилистам, режиссёрам, фанатам. Узнаёт, какие диеты оставляют ее достаточно голодной, чтобы оставаться в тонусе, но не настолько слабой, чтобы она не могла выступать, какую ложь говорить врачам, какие цифры подделывать в медицинских формах. Диетолог хмурится, а Йена улыбается, зачитывая правильные ответы — да, я ем, да, я отдыхаю, нет, у меня не кружится голова. Он что-то записывает, корректирует план питания, но это не имеет значения.       Тело движется на автопилоте, мышечная память безупречно воспроизодит хореографию, которую она могла бы станцевать во сне. Сценические огни горят. Фанаты кричат. После графика она встает перед зеркалом и проводит пальцами по рёбрам в зеркале, считая их как шаги к какой-то невидимой финишной черте. Теперь они там, пусть и едва-едва. Острые. Видимые. Она должна чувствовать себя победительницей.       Вместо этого она ничего не чувствует.       Потому что она знает, что это не прекратится. Комментарии не прекратятся. Зеркало не перестанет лгать, а руки дрожать. Вечером, когда все разошлись, она идёт в ванную, достаёт из сумки телефон, открывает пост и перечитывает комментарии раз за разом, как молитву наоборот. Чтобы убедиться, что не выдумала. Что это действительно кто-то написал. Она не знала, как быстро это вернётся, ведь думала, что уже проходила этот этап, считала, что теперь взрослая, лидерка, та самая, кто говорит остальным «не забывайте пить воду» и «пожалуйста, поешь перед репетицией».       «Она теперь такая крошечная».       «Талия Йены безумна!»       И самое худшее:       «Иша выглядит уставшей». Не спала, голова кружилась от голода.       «Её сценические наряды уже не так хорошо сидят, как раньше». Они хорошо сидят, проверяла сто раз.       «Ни голоса, ни фигуры. Как же она пищит».       «Может, ей стоит уйти на рест».       Комментарии не прекращаются, Йена читает все и не понимает, какие из них злят больше.       В ту ночь она объелась.       Вытащи.       Йена сглотнула слюну. Пальцы сами потянулись ко рту, дрожащие, липкие от соуса.       Вытащи.       Ногти впились в мягкое нёбо, тело согнулось пополам. Давят, скользят, не могут пролезть достаточно глубоко.       Вытащи.       Слюна, слёзы, кашель, но ничего не выходит. Только жжение в глотке и комок в груди, который не протолкнуть ни рвотой, ни рыданиями.       Воздух слабо пахнет гелем для умывания и влажностью, собственное дыхание отражается от зеркала, которое запотевает ровно настолько, что лицо выглядит как у призрака. Рукава толстовки влажные от того, что она ранее плеснула холодной водой на щеки.       Когда Йена открывает дверь ванной, Мария стоит, прислонившись к стене и скрестив руки, одетая в мятую ночную рубашку и пушистые носки, волосы завязаны в беспорядочный узел. Она не выглядит удивленной, обнаружив её здесь.       — Ты была странной в последнее время, — говорит она. Йена выдавливает из себя смех.       — В смысле?       — Всегда в туалете после еды.       — Я просто… — голос надламывается. — У меня чувствительный желудок.       — Ты же знаешь, что можешь поговорить, да? — взгляд Марии задерживается, ищущий. — Просто скажи, если что-то нужно. Или если… если устала делать вид, что всё в порядке.       Если сказать «да», что это изменит? Если рассказать всё от первых диет до того, как она лежала в ванной, едва держась на ногах после трёхдневного голодания — кто-то примет её? Или просто скажет «но ты ведь всегда была такой сильной»? Банальности, завернутые в блёстки и пустую слащавость: ты сильная, ты сможешь с этим бороться, все будет хорошо, ты худая и идеальная. И она так устала от этого. Иногда ей хочется кричать. Потому что она знает. Знает все нужные слова, слышала каждую их версию.       И Йена в курсе, что Мария заботится и переживает.       Но забота ничего не исправляет, не стирает комментарии, не меняет того, как стилисты щёлкают языками, когда юбка сидит слишком плотно, хотя это не её вина. Не останавливает грызущий голос в голове, который шипит: «Ты недостаточно хороша, ты недостаточно хороша, ты не…       Мария по-прежнему не уходит. Просто стоит. Это бесит и одновременно успокаивает. У Йены сейчас трясутся пальцы, и она не уверена, от неприятного ощущения еды в животе или от страха. Не нужно участие. Если она сейчас или потом признается, это станет диагнозом, ярлыком или ещё хуже, предметом контроля.       — Всё в порядке, не беспокойся.       — Ты пыталась что-то сделать с собой? — продолжает допытываться Мария, не отводя взгляда садясь рядом. — Это из-за комментариев? Я не умею правильно говорить, — шепчет она. — Хоть и всё время думаю, что нужно сказать что-то… полезное. Но может и не нужно. Может не надо говорить «всё будет хорошо».       Йена открыла рот. Закрыла его.       Она могла продолжать лгать, должна была, но вместо этого опустилась на пол и зашептала как мантру:       — Я не знаю, как остановиться. Они пишут это всё. Пишут, и мне кажется, что если я стану худее, они… замолчат. Перестанут смотреть на меня как на проблему.       — Или начнут писать, что ты больна. Что у тебя лицо осунулось, — Мария хмурится, выдыхая долго и медленно. Затем протягивает руку, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо Йены. — Конца и края не будет. Всё равно не сможешь их убедить, как бы ни старалась, но убьёшь себя, — ровным голосом. Просто констатирует факт. — Костюмы шьются по твоим меркам. Менеджер переживает, что придётся переделывать, если ты ещё похудеешь. А мне страшно, что ты однажды просто… исчезнешь. Я не хочу, чтобы ты исчезала, Йена, — шепчет она. — Не делай этого с собой. Хотя бы… скажи мне, если тебе плохо.       Йена закрывает глаза.       — Легче не стало.       — Я и не хотела. Просто… чтобы ты не была одна.       Йена хочет верить, медленно встаёт и снова смотрит на себя в зеркало ванной и не понимает, что чувствует. Потом возвращается в комнату, плюхается на кровать и слышит, как Мария на кухне наливает воду в чашку и оставляет у кровати, даже не говоря «пей», но остаётся, теперь сидя на полу, скрестив ноги. Голова откинута назад, и Йена видит мягкий изгиб ее шеи, то, как она закрывает глаза, как выдыхает, словно позволяет себе отдохнуть, пусть даже только сегодня вечером.       Йена делает глоток, затем еще один. Жидкость не ощущается как предательство, скорее вообще не ощущается как что-либо. В комнате темно, а в общежитии тихо. Где-то за окном гудит равнодушный город.       Мария не уходит, даже когда Йена сворачивается в клубок, натягивая одеяло до подбородка, как ребенок, только откидывается на стену, подтянув колени. Одеяло пахнет моющим средством и, кажется, шампунем Марии, и она прижимается лицом к ткани. Болит живот, но это тихая боль, тупая, знакомая, как мягкий синяк на бедре с прошлой недели, который так и не приобрёл нужный оттенок жёлтого. Как легко было бы исчезнуть. Раствориться под одеялом, сжиматься всё больше и больше, пока не останется ничего, что можно было бы разобрать.       Мария протягивает руку и Йена осторожно хватает её.       Всё по-прежнему плохо. Следующее утро может быть еще хуже. Йена может пропустить тренировку, обед, пропустить приём пищи завтра, снова объесться на следующей неделе, заплакать в три часа ночи с телефоном на коленях, пролистывая комментарии. Мария это знает. Она знает, что не может ничего исправить, просто находясь здесь, но всё равно остаётся, не требуя, чтобы стало хорошо, пусть часть хочет кричать, встряхнуть Йену, заставить пообещать, что это никогда не повторится. Но это так не работает, пусть Мария и чувствует напряжение, страх, который слишком похож на гнев.       Если есть что-то, что она может сделать, она сделает, и если это значит просто сидеть рядом в тишине, пока не наступит утро, Мария будет рядом. Если это значит слушать неровное дыхание Йены, полусонной, полуиспуганной, она будет слушать.       Мария смотрит, как ресницы Йены едва касаются щеки, как пальцы цепляются за край одеяла и за её руку, словно пытаясь удержаться хоть за что-то.       Это не значит, что всё в порядке. Но они всё ещё рядом.       И на сегодня этого, возможно, достаточно.