Где-то между

      Кто бы мог подумать тогда, далекие пять лет назад, что идея сбежать на край света будет настолько заманчивой. Для них обоих.       Они пришли как антонимы, ощущали себя таковыми, по крайней мере. Или это окружающий мир ощущал их, в то время как маленькие магниты, вшитые в грудные клетки, подтверждали закон физики.       Всё время после дебюта они хотели стать самыми близкими. Теми, кого называют лучшими друзьями. Просто способы у них были странные, да и не то чтобы кто-то из них отличался навыками социализации.       Это было действительно неловко. Очень долго. Настолько, что для остальных они так и остались антонимами по всем внешним признакам.       Но в конечном счёте именно они делят комнату во всех турах, не желая даже думать о других кандидатурах. Покупают парную одежду, потому что это кажется правильным и необходимым. Болтают без умолку, иногда забывая о сне. Спешат поделиться музыкальными вкусами, разделить плейлисты и кино-хранилище. Уезжают в Пусан.       Место не имело значения. Время имело, но времени никогда недостаточно, им его постоянно урезают огромными карьерными ножницами.       Четвертый лишний в лице менеджера /третьим была камера/, частые переглядки, чтобы убедиться в одинаковости мыслей и события.       Будучи медийной личностью, невозможно провести 24 часа без выхода в интернет/на публику/на связь.       Они смогли. Три раза подряд.       Ромин никогда не был так жаден до уединения или до человека, поэтому замолчит сразу после возвращения. Он знает, сколько всего способен сказать и сколько эмоций вылить в подобных ситуациях, так что не будет совершать ошибок. По крайней мере, такие планы он строит в своей голове сейчас, сидя у изножья кровати в комнате Бэкгёля и держа в руках стакан с виски.       Они находились рядом весь день, весь вечер и всю ночь тоже планируют. Они не могут остановиться, придумывая новые вещи, которые могли бы сделать вдвоём, пока есть время, пока отпуск не закончился.       Бэкгёль познакомил его с виски, когда они обнаружили, что оба не умеют пить. Не хотят пить тоже, но в Пусане воздух другой.       Они сидели на полу, чтобы играть в настолку на желания, деньги и выпивку. Бэкгёль об этом проболтается, но не так, как это сделал бы Ромин. Он умеет хранить секреты.       Большую часть времени они, конечно, смеялись, пили и общались. Игра была лишь предлогом. Для чего – совсем непонятно или понятно не совсем. Ответ очевиден, но при этом далёк. Прямо как Бэкгёль, затылком упершийся в матрас во время молчаливого периода.       ­­­­­— Во сколько нам завтра лучше выйти?       ­­— Не знаю, как проснёмся, так и пойдём.       — В десять будет нормально?       — В десять будет нормально. Не думай об этом так сильно, хён.       — Что ты хочешь поесть на завтрак?       — Что-то вкусное.       Тяжёлый вздох, заставивший Чхве хохотнуть.       — Я просто пойду за тобой.       — А вдруг тебе не понравится?       Ромин посмотрел на него и из его рта смогло вырваться лишь возмущённое «Хён». Сону поджал губы, оттянув их уголки в стороны.       Ромин многое мог сказать, но не был уверен в том, что хочет это говорить. Например, что он не собирается возлагать ответственность за своё удовольствие на других. Или что он сильно сомневается в том, что выбор Бэкгёля может ему не понравиться, ведь их вкусы слишком часто совпадали. Или что он так легко следует за ним, потому что ему в любом случае понравится, ведь дело не столько в еде, открывающихся видах или развлечениях, которые место сможет предложить. Ромин мог бы сказать, что наличие Бэкгёля – главное, но он до этого ещё не додумался.       И получилось так, что Ромину было слишком много чего сказать, так что он не сказал ничего.       А потом проиграл в настолку.       Они не стали устраивать реванш, не стали подливать виски в стаканы, после того как допили, но и расходиться тоже не стали.       Они всё также сидели на полу, положив головы на кровать в неудобном и неестественном для шей положении. Сону всё также затылком, а Ёнмин боком, потом и вовсе лбом, закрыв глаза. В какой-то момент он поднял руки, сжал жёсткие края матраса, положил голову на изгиб правого локтя и вздохнул.       — Хён, спасибо, что ты мой хён.       Ромин был откровенным в совершенно непредсказуемые моменты. Обычно, люди должны такому удивляться или хотя бы как-то реагировать. Бэкгёль никогда признаков не выказывал, к несчастью, являясь единственным достойным неожиданных откровений.       — Что я старше тебя?       — Нет, что ты мой хён, если честно… в целом значении этого слова.       Он снова поменял положение и теперь смотрел на друга, который разглядывал потолок, стены, предметы – всё сразу. Бэкгёль был не тем, кто слишком уж часто удосуживал собеседника зрительным контактом. Вернее сказать, Ромина. Особенно, когда слушал его.       Ромин привык, тем более что это позволяло ему самому беспрепятственно смотреть на Сону. В отличие от других людей, на Сону ему смотреть нравилось. Почему-то, его это не обременяло.       И тихий голос тоже, и особенная дикция, и чрезмерная тяга к одиночеству.       В какой-то незаметно подкравшийся момент он задумался, приемлемо ли будет, если он назовёт его красивым? Скажет, что Сону красивый прямо сейчас?       Он часто делает комплименты участникам, совершенно даже не размышляя об этом. Йеджуна восхваляет с ног до головы почти ежедневно – так считают эллин. Но с Йеджуном сбежать в Пусан ему никогда бы не хотелось.       Нет, Сону делать комплименты совершенно неприемлемо.       — Моя мама сказала, что ты хороший парень, — Бэк повернул голову и усмехнулся, когда Ромин растянул губы в удивлённой, но довольной улыбке.       — Правда? Почему?       — Она сказала, что я выгляжу расслабленным рядом с тобой и веду себя точно так же, как дома.       Ромин моргнул и почему-то заулыбался сильнее. Так вот оно что? Это всегда было настолько просто описать? Чувство, которое заставляло их всё время выбирать друг друга. Спокойствие и комфорт, обрушивающиеся на них, как только они делали что-то вместе.       Как дома.       — Ну что? Я не вру, — Бэкгёль толкнул его колено. — И она ведь была на финале реборна, помнишь? Не знаю, что она увидела, но сказала, что именно тогда перестала переживать за меня. Из-за тебя.       — Из-за меня?       — Что ты сделал?       — Что я такого мог сделать? Понятия не имею, — Ромин выпрямился. — Мне кажется я вообще ничего не делаю… когда надо.       — Не поспоришь, — жестоко подтвердил Сону. — Но это же в духе istp, да? Ты много думаешь, но мало делаешь, ещё меньше – говоришь, когда это что-то волнительное или значимое. Но в то же время, если это очень волнительное и невероятно значимое, ты делаешь и говоришь с уверенностью и смелостью, которой ни у кого нет.       Ромин был не согласен. Сперва – ошеломлён, а потом уже не согласен. Потому что были, и до сих пор есть вещи, значимость которых проломила шкалу, однако смелости он так и не набрался.       — Ты милый, — ведь это не комплимент, а безопасная зона. А ещё у Ромина перегорел головной процессор, а ещё он продолжал смотреть в глаза Бэкгёля. Всегда смотрел.       — Вообще-то, я произнёс крутую речь.       — Нет, хён, ты очень милый.       — Отлично, я милый, — Сону вздохнул и отвернулся. Он всё время продолжал облокачиваться на кровать, так что уже почти сполз до самого пола, слишком ленивый, чтобы подниматься. Ромин рассмеялся.       — Очаровательный.       Бэкгёль бросил на него взгляд, в его глазах промелькнуло смущение, и он беззлобно хмыкнул.       — Да что это с тобой?       — Со мной? — Ромин осклабился. — А с тобой что? Беспричинно называешь меня красивым в кафе, да ещё и во время влога.       — Что ты имеешь в виду под «ещё и во время влога»? — Сону всё-таки выпрямился, подавившись возмущением. — Что это должно значить?       — Ну, в смысле… то есть я имел в виду, что это может попасть во влог, но суть не в этом!       — А в чём?       — В том, что ты сказал.       — Мне не следовало?       — Да не… эй, что ты делаешь?       — Что?       — Ты специально, да? Тему отводишь? Мы не об этом говорили! — Ромин выставил палец так, что почти ткнул им в нос Бэкгёля. Тот не выдержал и раскрыл своё веселье, хохоча. — Серьёзно, невыносим. Короче, не выставляй меня странным. Мы оба хороши.       — И мне это нравится.       Ромин вынужден был напрячь мышцы лица, чтобы не заулыбаться слишком уж счастливо. Ему тоже это нравилось, но если честно больше ему нравилось то, что это нравится Бэк Сону.       — Раз уж ты упомянул влог, — Бэкгёль развернулся, чтобы нащупать на кровати свой телефон. — Должны ли мы снять немного?       И прежде, чем Чхве успел подумать, его рука, всё ещё находившаяся наверху, накрыла чужую.       — Я так не думаю, — сказал он. Сону посмотрел на него, а затем понимающе прищурился.       — Потому что мы пили?       Он держал Ромина у себя в плену так спокойно, что Чхве никогда не был способен понять, боится он зрительного контакта или просто не хочет его в итоге.       Он держал Ромина, или Ромин держался у него долго, спустившись ладонью и сжав запястье, погладив его большим пальцем и, наконец, отпустив.       Чхве всегда совершал эти продолжительные касания, но Бэкгёль никогда не давал ему понять, что замечает это, или что думает об этом, или что подозревает его в чём-то.       Их руки оказались в сантиметре друг от друга, и они замерли. Сону посмотрел туда, но не двинулся. Это было невероятно неудобно. Куда легче убрать их насовсем или всё же коснуться – Бэкгёль был уверен, что если выпрямит любой из своих пальцев /разве что кроме мизинца/, то достанет до Ромина. Но они предпочитали оставаться там, где были.       Как и сами целиком, в общем-то. Маленькая репрезентация их взаимоотношений.       С Йеджуном Ромин, наверное, держался бы за руки в этот момент.       Почему Бэкгёль вечно сравнивает себя с Йеджуном?       — Пусть будет из-за этого.       — Хах, ладно, — Сону не собирался спорить. — Значит, никаких съемок.       — Не всё можно показывать, хён.       — Я не показываю «всё».       — Показываешь, — изначально он не планировал опровергать его реплику, но что-то случилось в быстром анализе его действий. Ромин едва кивнул своим мыслям. — Показываешь, но «всего» не видно, потому что другие начинают это контролировать.       — И в чём же ты себя контролируешь?       — Речь не обо мне.       Сону нахмурился в замешательстве или скорее обиде, начал жевать губы и отвёл взгляд, покачав головой.       — Я не показываю «всё».       Ромин открыл рот, чтобы возразить, но затем вздохнул.       — Хорошо, — почему-то, ему не жалко было уступить Бэкгёлю в любом споре. Почему-то, его буйная и «вечно правая» натура резко замолкала рядом со старшим, и он становился миролюбивым. Спокойным, как водная гладь в штиль.       Вспомнив о водной глади, Ромин вспомнил и о море. Обо всех местах, куда Бэкгёль его сводил, – именно в такой формулировке и никакой иначе, потому что сам он пальцем о палец не ударил для этой поездки – вдруг почувствовал себя кем-то, ради кого можно не спать до часу ночи, составляя маршрут, чьи выходки и «не знаю» можно терпеть, ровно как и терпеть вечные опоздания; ради кого хочется выиграть приз в тире или достать мягкую игрушку в автомате. Кем-то, ради кого можно бездумно потратить первый снимок в новой фотокамере, о которой мечтал. Ради кого тратят все первые снимки.       Наверное, это и было ответом. Ромин подогнул под себя колени и Сону был искренне поражен тому, как его рука окаменела, оставшись на месте даже во время всех передвижений.       Он всегда хотел быть для Бэкгёля особенным, но правда в том, что это был первый раз, когда он таковым оказался.       И, наверное, последний.       — Это как прыжок с парашютом, — неожиданно сказал Сону, задумался и поморщился от воспоминаний. — Или прыжок с тарзанкой: чем дольше стоишь, тем страшнее становится и тем меньше вероятность, что решишься.       Ромин не смог понять, сравнение к чему нашёл его хён. Наверное, он отвлёкся и пропустил начало мысли. Но это не помешало ему поддержать беседу.       — Ты поэтому тогда так быстро собрался?       — Не быстрее тебя.       — Ну, мне страшно не было.       — Вообще?       — Если только чуть-чуть, но это был адреналин, скорее.       — Ты… смелый, — так, будто ему было неприятно признавать это. Ромин хмыкнул и его правая рука, лежавшая на кровати, зачесалась.       — Да, я такой, — гордо признал он. — Я очень крутой парень. Парень с горячей кровью, знаешь.       Услышав это, Сону посмотрел на него иначе, с каким-то странным удивлением, а потом выпалил:       — И тогда тоже смелый был, верно.       — Что? Когда?       Но Бэкгёль замялся, потому что думал, Ромин помнит. Думал, что он это специально, как уже делал, но с другими вещами – внезапно произносил точные цитаты из прошлого, которые мог знать только Сону, и смотрел на него выжидающе, с затаившимся озорством.       Сейчас была такая же ситуация, за исключением того, что Ромин испугался, не ожидавший реакции, и соврал.       А Бэкгёль? Бэкгёль просто не мог сделать всё в одиночку. Он ведь не смельчак.       У него духу не хватило напомнить о том, как Ромин сказал Вонхёку считать до десяти, но это в целом заняло десять секунд. Десять ударов пульса от начала, где нервная улыбка, вдох, зрительный контакт, и до конца, где…       Они никогда не говорили об этом, потому что говорить было не о чем – довольно странно обсуждать вещи, случающиеся на сцене ради фанатов и шоу.       Но в то же время, в их исключительном случае, как будто стоило поговорить. Или скорее они должны были поговорить, потому что являлись теми, кем являлись.       Например, о том, как все вокруг - и они в том числе - называли это поцелуем, хотя всё, что произошло, можно было ёмко уместить в одной фразе: «случайное соприкосновение». О том, как они долго настраивали себя на поцелуй в щёку с другими участниками, как кривились и сопротивлялись, а потом вдруг растеряли всю свою брезгливость, стоя друг перед другом, лицом к лицу.       Это произошло слишком быстро, и будет глупо говорить, что Сону что-то заметил в самом моменте.       Но он возвращается к нему снова и снова, слишком часто.       К руке, сжимающей его шею, будто он собирался убегать. Что ж, на Сону это действительно похоже, только вот от Ромина он никогда бы не сбежал. И это какой-то парадокс, ведь они договорились быть в одной команде.       — Тогда, с пепперо.       — О, ну… я уже говорил, хён, нужно было закончить побыстрее и с первого раза, чтобы не пришлось повторять, так что…       — И всё равно. Я бы не смог.       — Не сомневаюсь, — Ромин хмыкнул. — Ты бы взорвался сразу после первого укуса.       Бэкгёль неловко рассмеялся. Чхве вдруг прорвало:       — Да, ты такой стеснительный, но при этом, хён- — он переместил руку, чтобы придвинуться, и чтобы его пальцы теперь находились в опасной близости к изгибу локтя Бэкгёля. Никто этого не заметил. — «Это был мой первый поцелуй с Ромином», – серьёзно, как ты мог такое сказать?!       — А что? — с деланным непониманием. — Это ведь правда! Но вот то, что сказал ты, уже перебор: «Да, я сделал это!». Ты гордишься или типа того?       — Я горжусь тем, что сделал это с первого раза.       Бэкгёль наградил его долгим молчанием, после которого устало склонил голову к кровати, покачав ей и прикрыв глаза. Его волосы легко зацепили тыльную сторону ладони Ромина, и он вжал её в кровать вместо того, чтобы убрать. Вместо того, чтобы позволить этому быть.       — Ну да, нельзя ведь сомневаться вечность.       — Ты хотел сказать, что такими темпами можно вечность сомневаться?       — Нет? Я сказал то, что сказал. Нельзя, — Сону открыл глаза и посмотрел на чужую руку перед собой. — Ты можешь сомневаться невероятно долго, но в конце концов это всегда приведет к...       Ромин смотрел на него, как любопытный и напуганный котёнок, принимающий мудрости выбранного хозяина за единственную истину. Короче говоря, он смотрел на него, как обычно.       Бэк вернулся в вертикальное положение, позволив случиться очередному зрительному контакту. Почему-то, они волновались. Кажется, они говорили не о самых приятных вещах.       От таких сердце быстрее биться начинает.       Ромин не услышал финала, он его почувствовал: Бэкгёль убрал руку с кровати и обхватил свои колени.       — Либо сразу, либо никогда, — его взгляд смягчился, как у снисходительного старшего, и после того, как большие глаза Ромина стали ещё больше, он снова поджал губы и едва заметно кивнул. Как взрослые кивают детям, объяснив им нечто очевидное и сделав устройство мира чуточку яснее.       Для Ромина действительно стало чуточку яснее. Он был бы не против поцеловать Бэкгёля.       А Бэкгёль был бы не против, если бы Ромин его поцеловал.       Они были бы не против влюбиться по-настоящему, как будто уже не были влюблены.       Но, в этом и суть.       «Не против» такое странное пограничное состояние, освобождающее тебя от ответственности за выбор, где выбора в принципе нет. Тебе не надо осознавать себя, не надо признаваться ни в чем и не надо ничего делать. Но, возможно где-то в глубине, ты находишься в постоянном ожидании, когда твоё «не против» удастся показать.       Другими словами, никто из них не сделает первого шага, переступающего грань. Не потому, что страшно, противно или сомнительно.       А может, поэтому.       Или всё же потому, что они лучшие друзья, и им нравится ими быть. Разделять интересы, выбирать друг друга для сожительства, проводить время вместе, много смеяться и чувствовать элементарное, но недосягаемое для многих счастье. Развиваться вместе, становиться лучшими версиями себя, преображаться в глазах друг друга и восхищаться друг другом сильнее. Вдохновляться тоже сильнее. Брать пример, полагаться, помогать, делиться молчанием.       Для этого совершенно необязательно ничего понимать. И ничего делать тоже не надо.       Но, конечно, если бы однажды их губы по какой-то невероятной случайности могли соприкоснуться вновь, то никто из них не был бы против.