Believe in Us

      Пустота.              Холодная, мрачная, неуютная – она окутывает со всех сторон, будто коконом, просачивается сквозь каждую крохотную, замершую в ожидании неизвестного клеточку и заполняет нутро, как едкий въедливый газ или дым. Наравне с сопутствующей ей темнотой пустота повсюду: сверху, снизу, вокруг, снаружи, но самое главное, она внутри. Пугающая и скупая, неотступная и навязчивая, зловещая и всеобъятная, она давит, сжимает, душит и заставляет ощущать себя так, словно ты сам и есть пустота: сплошь сотканная из отсутствия и незанятости чем-либо материя.              Чистая полость, лакуна, вакуум – невидимый, неслышимый и не замечаемый ровным счетом никем.              Девушка так устала испытывать ее, так устала носить день ото дня в себе, что даже сейчас, находясь в непонятном безвременье и беспространстве, где нет ничего, испытывает лишь это противное гложущее чувство, приросшее к ней, будто вторая кожа. Она пытается собраться с силами и встать, но руки и ноги будто налились свинцом, не позволяя пошевелиться и издать ни звука. Страх раскаленными иглами пронзает тело, и Дженни мечется, силясь закричать и сделать хоть что-нибудь, дабы покинуть это жуткое, все глубже затягивающее ее в себя, как сверхмассивная черная дыра, место.              «Расслабься, Дженни. Дыши. И попытайся сосредоточиться на том, что рядом».              Спокойный ровный мужской голос, усиленный пустотным эхом, гулко разносится в глубине сознания, как единственный живой ориентир, и девушка стремится внимать ему, стойко борясь с охватывающей ее все сильнее паникой. Как она может сосредоточиться на том, чего нет, пытаясь разглядеть это в кромешной тьме? Как может расслабиться, когда ужас терпким колючим ядом парализует мышцы, грозя умертвить и оставить ее, одинокую и беззащитную, на веки вечные в этом нескончаемом ледяном царстве?              Есть ли шанс вообще теперь из него выбраться?              «Здесь… ничего нет. Я одна», – шепчет дрожащим голосом и закрывает глаза в попытке сделать окружающую ее тьму чуть более приемлемой и привычной – так, как если бы она просто прилегла вздремнуть. Сердцебиение замедляет бешеный ход, придавая капельку смелости и терпения, но все еще слишком напуганной девушке неумолимо кажется, что избавиться от глубокой засасывающей воронки в центре груди она не сможет уже никогда.              «Оно есть, Дженни. Есть. Рядом с тобой и вокруг тебя. Всегда было. Тебе нужно всего лишь открыть себя навстречу ему и увидеть».              Открыть себя навстречу… Почему-то для потерянной, дезориентированной и не понимающей, что вокруг нее происходит, девушки это звучит сложнее, чем открыть на бескрайних космических просторах новую звезду. Быть может, внутри нее сейчас и зарождается таковая, что вот-вот вспыхнет сверхновой и озарит все вокруг ярким волшебным светом, заодно дав ответы на все волнующие ее вопросы, вот только Дженни понятия не имеет, как помочь этому событию произойти. Трудно открыть себя, когда изнутри тебя переполняют лишь пустота и мрак, которые ты боишься выпустить наружу и тем самым заполнить ими то, что, возможно, еще несет в себе счастье и свет. Еще труднее – впустить этот свет и счастье в свой собственный сосуд души, который за столько лет одиночества и заброшенности так сильно отвык от них, что наполнение его ими могло быть равносильно наливанию кипятка в тоненький стеклянный стакан.              Он бы просто-напросто лопнул.              И все же Дженни пытается. Глубоко вдыхает, медленно считает до десяти и делает так, как велит ей голос. Расслабляется, концентрируется, абстрагируется от всего плохого и пробует открыть глаза еще раз, заново.              «Что ты видишь?» – мягко интересуются в голове.              Желтое. Много желтых, светло-коричневых и бежевых тонов. Много яркого, нарядного и блестящего. Краски проступают медленно, неохотно, словно из ненастроенного объектива, и Дженни щурится, чтобы лучше их разглядеть.              Она в большом зале, наполненном людьми, но силуэты их далеки и размыты. Под ногами – старинный художественный паркет ручной работы, над головой – огромные хрустальные люстры в позолоте, в душе – непривычное тепло, спокойствие и комфорт. Как если бы она была дома в окружении любимых и родных людей и понятия не имела о том, что значат пустота с одиночеством. Радужный свет танцует и преломляется в сотне изящных декоративных многоуровневых подвесок, падая и отражаясь от них причудливыми кругами на дорогом дереве, и девушка, как завороженная, следит за их увлекательным геометричным танцем, не в силах поверить в яркость и правдоподобность представших ее взору цветов.              Неужели же получилось? Неужели в этой гнетущей непроходимой тьме все это время действительно скрывалось… что-то?              Негромкая классическая музыка доносится откуда-то сбоку, и Дженни поворачивается, различая невдалеке играющий для собравшихся гостей живой оркестр. Симфония номер четыре Иоганнеса Брамса: торжественная, чопорная, аристократичная. Ощущение духа старины и минувших лет усиливается, когда наряду со специфичным антуражем девушка замечает облачение здешних людей: объемные кринолиновые женские платья и экстравагантные мужские фраки. Негромко переговариваясь и смеясь, господа из высшего класса ведут светскую беседу и, похоже, нисколько не замечают растерянно стоящую у входа девушку, что в последний момент различает идентичный старомодный наряд в виде пышного голубого платья с кружевной отделкой на себе самой.              Она оказалась ни много ни мало на самом настоящем викторианском балу и теперь в отчаянии пыталась понять, почему она здесь и что все это значит.              Будто в ответ на ее немое ошеломленное воззвание ее руки касаются чьи-то пальцы, и Дженни вздрагивает, замечая рядом прелестную темно-русую девушку. В дерзком алом атласном платье с глубоким декольте и тугим корсетом, подчеркивающим осиную талию, плавно переходящую в контрастно объемный рельеф бедер, она возникает из ниоткуда и сразу же заставляет звенящее напряжением и тревогой сердце подпрыгнуть. Длинные волнистые пряди собраны в аккуратную прическу на затылке, свободными локонами ниспадая на открытую зону плеч и спины; безупречная, сияющая в теплом искусственном свете кожа манит гладкостью и белизной; пронзительные темные глаза тронуты тенью вечернего макияжа. Скромная нитка жемчуга украшает изящную лебединую шею, и Дженни невольно любуется представшей ее взору красавицей, не узнавая ее и в то же время находя себя странно знакомой с ней.              «Эта девушка…», – хочется не то сказать, не то спросить ей, но незнакомка ее опережает:              – Разрешите вас пригласить? – улыбается она и тянет Ким за руку в центр зала, пользуясь ее недоумением и очарованно-восхищенной заминкой. Чужое прикосновение ощущается самым что ни на есть живым и материальным, и Дженни замирает, пораженная его неправдоподобной реалистичностью.              Куда она попала? В какую-нибудь параллельную вселенную, временную петлю, альтернативный исторический мир? Что это за девушка и почему при виде нее охваченная непреодолимым чувством дежавю Дженни вдруг едва не разучилась дышать? Этот величественный, роскошный, поистине королевский зал никоим образом не сочетался с местом и временем, в которых Дженни на самом деле жила, но отчего она ощущала себя в нем так, словно была здесь не один десяток раз – и именно с этой девушкой?              Мысли путаются и сбиваются, пока они непринужденно кружат под мягкую классическую мелодию живого оркестра, что играет, казалось, лишь только для них двоих. Уверенно сжимая чужую руку и талию, шатенка ведет, ловко пружиня и чередуя шаги с наклонами, но Дженни исправно поспевает за ней, смущенная тем, что, оказывается, очень даже неплохо танцует. Как если бы каждое ее движение было заранее отточено по наитию до автоматизма и ей не нужно было думать о том, как на очередном повороте поставить стопу или в какую сторону наклониться для поддержания правильной техники танца. Умеренно-неторопливый вальс перетекает в более энергичный и игривый котильон, и девушки меняют тактику исполнения, вместо плавных поступательных вращений принимаясь формировать сложные хореографические фигуры, неограниченные в своей форме и представлении. Спонтанный танцевальный дуэт захватывает и увлекает, заставляя позабыть о пространственных и временных факторах, о поглотившей ее темноте, о терзающей днем и ночью покинутости, и Дженни не замечает, как даже в не самом удобном платье начинает буквально парить по залу, наполненная счастьем, легкостью и гармонией.              Наполненная давно забытым и потерянным в череде сменяющихся эпох чувством, что на этом свете она все-таки была не одна.              – Как вас зовут? – наконец решается подать она голос, крепче держась за поддерживающие ее ладони и двигаясь с девушкой в унисон в задорном и кокетливом темпе.              Обворожительная кареглазая шатенка, вполне могущая сойти за музу художника-портретиста или стать новой богиней красоты, прикрывает украшенные пышными веерами ресниц веки и своим звучным, похожим на перезвон весенних колокольчиков голосом молвит:              – Лили.              Лили. Как лилия – прелестный цветок, воплощение изящества, просветления, невинности, чистоты, издавна славящийся у разных народов своим символизмом и многозначностью. Всего два слога, но как глубоко они задевают, как долго звенят и как органично вдруг отражаются на струнах дженниной души, создавая там целую симфонию, такую радостную и волнующую одновременно. Как если бы некий талантливый музыкант написал эту оригинальную и неповторимую мелодию имени специально для нее, и каждый раз, когда Дженни слышала ее, внутри нее что-то необъяснимо пробуждалось, оживало, пело и цвело, превращая скучное серое жизненное полотно в красочный дивный сад.              И только что этот увядший, позабывший о красках, музыке и цветах сад зацвел снова.              – Я знаю вас, Лили. Но не знаю, как и откуда, – пристально вглядываясь в чужое породистое лицо с очаровательной родинкой под пухлой нижней губой, Дженни силится его вспомнить, но, потерянное между многовековыми вехами памяти, оно отдает распознаванием лишь в части общих наружных черт, но никак не обстоятельств их встречи.              Знакомая незнакомка улыбается и, делая признательный реверанс по завершении танца, движется с брюнеткой под руку к аппетитному фуршетному столу. Взяв пару бокалов с игристым напитком, она протягивает один ей и, чокнувшись, с наслаждением отпивает.              – Мы знали друг друга всегда, – загадочно отмечает она и, к удивлению Дженни, в отличие от нее не выглядит ничуть смущенной или забывшей что-либо. Напротив, взгляд Лили осознан и ясен, и Дженни нестерпимо жаждет понять, что же такого известно ей, что никак не может взять в толк она. – И, сколько я себя помню, никогда надолго не расставались.              Дженни почти присвистывает, будучи свято убежденной, что Лили что-то путает. Как они могли надолго не расставаться, если она даже не помнит, как они встретились? Не помнит себя рядом с ней и того, что они вообще были? Эта девушка, этот зал и сама эта сцена напоминали вырезанный фрагмент из какого-нибудь старого кинофильма, который Дженни посмотрела лишь спустя много лет и все равно не смогла сопоставить его с основной частью.              Словно он одновременно и был, и не был. Как логическо-смысловой парадокс или нонсенс.              – Но как… как такое возможно? Там, где мое место сейчас, вас нет. И никогда не было… – странная грусть пронизывает ее голос, и Дженни с тоской думает о том, что, когда из ее видения исчезнет Лили, она заберет с собой и благодатно подаренную ей легкость, теплоту и свободу, вновь окунув в беспросветное отчаяние и мрак.               – Я была. И я по-прежнему есть, – теплая улыбка Лили становится шире, даря уставшему, потерянному в чужом макрокосме сердцу заветную капельку радости и надежды. – Просто ты этого не помнишь. А вот твоя душа помнит все. Иногда судьба разводит предназначенных друг другу людей против их воли не для того, чтобы разлучить, а для того, чтобы затем заново свести их – в другом месте, в другом времени, в другой жизни, дабы позволить любить и ценить еще сильнее и дольше. Их внешность, личность и память могут стереться, но любовь – никогда. Ни одно счастье не дается легко, поэтому достигают его лишь те, кто готов запастись терпением и выдержать все испытания.              – Если ты есть, тогда почему не рядом? – робко, почти жалобно осведомляется Ким, меньше всего уверенная в том, что она, крохотная и беспомощная перед неведомыми законами Вселенной, готова эти испытания пройти.              Мягкая ладошка Лили касается руки Дженни и их пальцы переплетаются, обмениваясь такой разной и вместе с тем поразительно схожей энергией и взаимно восполняя утраченные в период долгой разлуки ресурсы.              – Потому что наша предыдущая встреча прошла, а новая пока еще не наступила. Но я продолжаю искать тебя сквозь миры и знаю, что однажды непременно найду.              – Когда? Когда ты найдешь меня, Лили?              Хватка Дженни усиливается вместе с ощущением, что ее начинает необратимо тянуть куда-то назад, отрывая от такой родной и кажущейся бесконечно важной девушки. Облик Лили в сногсшибательном красном платье, играющих позади нее музыкантов и самого бального зала стал меркнуть, возвращая Дженни в пугающую холодом и темнотой пустоту, и она до последнего цепляется, как за спасительную соломинку, за чужие пальцы и чужой образ, не желая отпускать то, что ей с таким трудом удалось наконец заполучить.              «Мы встретимся снова, Руби Джейн. Верь мне», – звучит в голове финальная фраза перед тем, как все вокруг заполоняет знакомая ненавистная пелена и Дженни Ким проваливается в зыбучую слепоглухонемую бесконечность.              Руби Джейн.              Никто и никогда прежде не называл ее так, кроме… кроме кого? Она мечется и почти рыдает от обидного тщетного бессилия, неспособная заполучить ответ ни на один из своих вопросов, которых канувшая в небытие Лили оставила ей больше, чем было до нее.              «Я была. И я по-прежнему есть. Просто ты этого не помнишь».              А как, как ей вспомнить?! Как понять, где искать эту неземную, волшебную, предназначенную для нее самой судьбой шатенку и как приблизить заветный момент встречи с ней? Но не где-то там, в параллельном мире, где девушки по имени Дженни Ким нет и не было никогда, а здесь и сейчас, в ее реальной привычной повседневной жизни в родном Сеуле, где она работала третий год в местной школе учителем корейского языка, водила маленький желтый Мини Купер на механической коробке передач и держала дома двух милейших пушистых четвероногих любимцев.              В жизни, где у нее было все. Кроме нее.              «Дженни, тише, тише, все хорошо», – звучит вместо нужного, как глоток воздуха, голоса знакомый мужской, успокаивая ее и давая понять, что даже в этой ледяной темной проклятой бездне она не была одна.              Но она одна. Одна по жизни, одна в душé, одна в своем доме, одна в этом огромном пустом пространстве. Везде и постоянно одна. Вокруг нее куча друзей и знакомых, но разве могут они сравниться с любовью и теплотой бьющегося с ней в одном ритме сердца, что ежеминутно ждет ее, переживает, томится и каждую микрочастичку боли и радости ощущает в точности как свою?              «Не волнуйся. Вдохни поглубже и постарайся продолжить смотреть. В данном случае важны любые детали», – вкрадчиво говорит голос, и девушка, морщась от тупой пульсирующей головной боли, делает над собой очередное усилие. Она понятия не имеет, зачем и для чего, но шанс еще раз разглядеть что-либо в непроходимом мраке – шанс разглядеть ее – придает сил и подталкивает к тому, чтобы стараться больше и лучше.              На счет пять Дженни делает глубокий вдох, на счет десять – медленно выдыхает. Мысли понемногу приходят в норму, и начинающаяся паника отступает, позволяя заглянуть глубже в себя и открыть дверь в бессознательное. Девушка сосредотачивается на своих ощущениях – от затекшей в неудобном положении спины до еле различимого покалывания в кончиках пальцев – и за неимением пока возможности видеть настороженно вслушивается в густую давящую тишину.                     …Шум прибоя. Далекий-далекий, смутный звук набегающих на берег волн – то усиливающийся, то ослабевающий, но неизменно безопасный, надежный и доверительный, который приятно фиксировать и просто слушать. Окончательно успокоившись, Дженни мысленно желает себе удачи, настраивается на визуальную составляющую и наконец осмеливается приоткрыть глаза.              Она лежит на усыпанном крохотным белым песком пляже, провожая ленивым взглядом уходящее за горизонт солнце. Расчерченное мягким сине-оранжево-розовым градиентом небо приятно лелеет взгляд, рассеивая внимание и позволяя погрузиться в чарующую курортную атмосферу свободы и отдыха, пока ровная, чуть подрагивающая под ним водная гладь, приглушенно отливающая закатными бликами, так и манит еще разок в нее окунуться. Летний бриз ласкает загорелую, еще не остывшую после дневного загара кожу, а кристально чистая лазурная вода легонько касается и щекочет ноги, отчего Дженни смешно морщит нос и смеется. Ей хорошо и комфортно, хочется задремать и понежиться на теплом мягком песочке подольше, прежде чем заглянуть в бар и выпить стаканчик сока, как когда-то, и она с наслаждением вдыхает полной грудью насыщенный морской солью и водорослями воздух, когда замечает вдруг чью-то обнимающую ее сзади руку.              Очень медленно и осторожно она поворачивается, с замиранием обнаруживая рядом с собой Лили. Облаченная в восхитительный раздельный бело-синий купальник с наброшенным на плечи цветным парео шатенка со знакомыми карими глазами и родинкой под нижней губой лежит к ней почти вплотную и приветливо-нежно улыбается. Длинные вьющиеся пряди, но уже чуть более темного оттенка, рассыпаны по песку, на гладкой бронзовой коже блестят и переливаются капельки воды, словно девушка только недавно искупалась, а сосредоточенный взгляд полон вовлеченности и внимания. К ней, к Дженни, а не просто к чему-то куда-то, лишь бы только на что-либо посмотреть.              Взгляд, такой важный, нужный и значимый среди сотен равнодушных, поверхностных, индифферентных, никогда не видящих и не замечающих в толпе никого, кроме самих себя.              Позади них – пустующие шезлонги и зонтики набывшихся на пляже в течение дня туристов, сонная вечерняя безмятежность и шелест раскидистых кокосовых пальм. Высоко в небе можно разглядеть белую полосу спешащего на другой конец Земли самолета, а на шпиле стоящей неподалеку спасательной вышки – смутно знакомый, развевающийся красно-бело-синим флаг.              Так тихо, беззаботно, спокойно. Будто весь мир замер ради момента их долгожданного, поистине сокровенного единения и возможности дать им побыть вдвоем.              Что это: еще одно коварное порождение ее богатой девичьей фантазии, которое растворится, как дым, прежде чем Дженни успеет им проникнуться, или сомнительное воспоминание о том, чего никогда не было и быть не могло, потому что это – все это вокруг нее – принадлежало совсем не ей?              – О чем задумалась? – спрашивает так буднично и простодушно, что Дженни едва справляется с нахлынувшим на нее порывом затискать и зацеловать эту девушку до беспамятства, а после сжать в своих объятиях так, что ни одна неземная сила уже не сможет их разомкнуть. Подобные шутки были плохи, и Дженни снова и снова старалась понять, куда и к чему эта опасная игра чувств и воображения ее ведет.              – Пытаюсь определить… где мы?              Лили заботливо касается ее лица и, аккуратно убрав в сторону влажную прядь волос, стирает пару налипших на смуглую щеку песчинок.              – В месте, где мы – вместе.              Мы – вместе. Самое красивое сочетание слов из всех, что только могут быть, и Дженни прикрывает глаза, смакуя каждую буковку, каждый слог и отчаянно желая запечатлеть их двоих в этом мгновении навечно. Пусть не по-настоящему, пусть далеко от правды, пусть лишь только в ее мечтах, но она готова рискнуть и пожертвовать абсолютно всем, лишь бы не возвращаться туда, где ее одиночество и никому ненужность были так же стабильны и постоянны, как снег в Антарктиде или жара в Африке.              – Но тебя ведь здесь нет, Лили… как и меня тоже, – шепчет горестно, обреченно, с дрожью, но кончики тонких и бархатистых пальцев ложатся на ее губы, призывая их не продолжать.              – Тсс. Мы – есть, и мы – самое реальное из всего, что только может быть на планете. Пусть ты пока этого и не осознаешь.              Она берет ладонь Дженни и, крепко сплетаясь с ней пальцами прямо как тогда, на балу, убедительно продолжает:              – Смотри. Ты видишь, чувствуешь мою руку? Она похожа на настоящую?              Разглядывая, как диковинное чудо, их сцепленные в общий замок руки, Дженни кивает. Ощущение их единства с Лили, их собственного индивидуального мира, где не было «я», но были «они», где не было «врозь», а лишь «всегда рядом», становится сильным, как никогда, будто девушка передает всю свою уверенность и энергию ей посредством этого простого, но мощного тактильного действия, и, глядя в ее огромные, искренние, наполненные бесконечной любовью и теплотой глаза, Дженни не может поверить в то, что где-то на задворках Вселенной, спустя сотни тысяч световых лет и триллионы пройденных километров, этой удивительной, необыкновенной, непохожей ни на кого девушке и правда было суждено быть с ней.              Как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме, где герои ищут друг друга сквозь время и другие миры, а когда находят, уже никогда не расстаются.              – Я хочу, чтобы ты могла ощущать меня вот так постоянно. Чтобы согревалась в моих руках, чтобы чувствовала себя защищенной, чтобы вновь обрела душевный покой и больше никогда не думала о том, что ты одинока. И совсем скоро ты сможешь.              Шатенка подносит их руки к своему лицу и поочередно роняет поцелуй на каждую дженнину фалангу. Легкие трепетные прикосновения отдаются внутри нестерпимой мýкой, как если бы Лили дотрагивалась губами аккурат до самого сердца, отбивая от него куски многовекового льда, и, глядя на ее прикрытые в знак солидарности и доверия веки, Дженни спрашивает себя лишь о том, сколько еще сможет выдержать это испытание близостью перед тем, как ее схватит приступ.              – Но как… как, если ты от меня уйдешь, как и в тот раз? – она пытается, правда пытается вникнуть в суть происходящего и понять то, что, возможно, еще не должна была, но чем дольше напрягает мозги, тем больше путается, тем сильнее вязнет, тем жестче заставляет уставшую от чрезмерной умственной активности голову болеть, а картинку – терять цвет и четкость. – Я ведь не смогу вернуться к тебе в этот самый момент…              Лиса притягивает себя ближе к ней и мягко целует девушку в лоб и скулы, проводит кончиком носа от линии нижней челюсти до ее виска, а после касается губами чувствительной мочки уха, обдавая то приятным щекочущим дыханием. Бешеные мурашки бегут по коже, а горло будто заливает свинцом, не давая сделать ни вдоха, и Дженни не может сдержать слез, думая, что, если и этот фрагмент исчезнет, она хочет исчезнуть на веки вечные вместе с ним.              – Этот момент тоже когда-то был, Руби Джейн. Все это – кусочки жизни, твоей жизни, которые ты открываешь, как карточки в библиотеке памяти, и воспроизводишь события, случившиеся с тобой давно. Что-то помнится лучше, а что-то – нет. Но я обещаю, что событие нашей встречи обязательно так же произойдет и там, где мы есть сейчас. Это цикл, который еще ни разу не прервался.              – Но как? Как мы встретимся? И самое главное, когда? – пальцы машинально вцепляются в чужое полуобнаженное тело, которое, как в мистическом триллере, начинает менять форму и таять, просачиваясь песком сквозь не могущий удержать нематериальный объект обхват. – Умоляю, пожалуйста, скажи мне…              – Просто верь в это, Дженни. Верь в нас.                     …Можно ли верить в то, о чем ты даже не знаешь? Можно ли ждать того, кто существует лишь в твоей голове? И есть ли счастье с любовью там, где ты прежде никогда не был? Что бы ни говорила ей Лили, как бы много ни обещала, Дженни не могла перебороть себя и так просто, бесхитростно и наивно уповать в нарисованный воспаленным воображением сюжет, столь же сказочный и невероятный, сколь все ее тщетные с самых ранних девичьих лет грезы.              Чем сильнее нервное напряжение и мандраж, тем слабее видение, и Дженни кричит, мечется, бьется, противясь суровой неумолимой воле, что вновь тянет ее прочь от Лили, прочь с закатного побережья, прочь от всего того, что хоть на миг позволяло ей чувствовать себя собой и на своем месте. Так жестоко было отбирать у человека самое дорогое в жизни, но еще беспощадней было оставлять его без мечты, без того такой эфирной и хрупкой, что пусть и была подобна туманной утренней дымке над озером, но помогала хоть как-то жить и справляться с давящей тяжестью бытия день за днем.                     …Вновь темень и невесомость. Вновь слепая мертвая зона, где нет ничего, кроме осколков ее разбитых надежд, сквозь которую Дженни плывет, как поломанный космический корабль по просторам неизвестной галактики, уносимый все дальше и дальше в ничто. Фантомные прикосновения Лили к ее коже по-прежнему отдают слабыми контактными импульсами, дарящими смутные отголоски ее присутствия и ее тепла, и девушка лелеет в памяти милый образ, стараясь отвлечься от простирающейся со всех сторон вокруг нее пустоты.              Пустоты, которая медленно, но верно вела к погибели.              «У нас еще есть время, Дженни, – осторожно звучит в глубине сознания мужской голос. – Еще есть шанс попытаться узнать и увидеть немного больше, если ты хочешь».              «У меня нет сил… но я должна… я хочу», – стонет девушка и делает неимоверное усилие над собой, вновь концентрируясь на своем внутреннем состоянии, сейчас больше напоминающем поле боя. Арену сражения фантазий с реальностью и линию фронта правды и лжи.              Нужно еще раз попробовать. Еще раз увидеть ее и уцепиться за ниточку информации о том, кто же все-таки такая эта Лили и какое они имеют друг для друга значение. Что, если она на самом деле иллюзия, наваждение и ловкий обман ума? Что, если сама Дженни – порождение чьего-то не самого нормального и здорового воображения? Уставшая от неопределенности и догадок брюнетка плотнее смыкает слезящиеся свинцовые веки и расслабляет тугие звенящие мышцы корпуса и лица. Быть может, на этот раз все станет немного яснее, и она хотя бы поймет, где искать ответы на столько мучающих ее «что», «почему» и «как».              Вдох, выдох и отпускание себя подобно детскому воздушному шарику в свободный полет в небо. Поддерживающий голос в голове продолжает настраивать на нужный лад, но Дженни абстрагируется и от него, полностью доверяясь своим инстинктам и стараясь не бояться того, что открывшаяся ее взору картинка вновь разрушится.              Уж лучше так, чем совсем никак.              Новые пространственные очертания проступают слабо, нечетко, как из тумана. На сей раз это комната: небольшая, эргономичная, но уютная. Невысокие стены цвета серый металлик плавно перетекают в изогнутый темный потолок с россыпью крохотных мерцающих точек, служащих в качестве светильников и имитирующих звездное небо с полным натуралистичным отображением реальных астрономических объектов. Причудливая футуристичная мебель в виде мобильных капсульных кресел и дивана с мягко переливающейся подсветкой создают впечатление пребывания на борту звездолета из киносаги «Стартрек», а минимум техники и бытовых излишеств позволяют прочувствовать обилие свободного пространства и открытости. Слева на стене девушка различает незаметно встроенную плазменную панель, умную колонку с подмигивающей ей мордочкой-смайликом и декоративное дизайнерское панно, а чуть дальше – неброскую интерьерную зелень в кадках.              В целом, сдержанная цветовая палитра помещения, его идеально выверенные формы и отсутствие случайных элементов формируют восхитительную, давно забытую глазом визуальную тишину, нехватка которой так остро ощущалась в эпохе шумных, переполненных информацией мегаполисов с нагромождением в них людей, вещей и событий, от которых даже ночью часто не удавалось как следует отдохнуть, и, несмотря на необычность и диковинность возникшей вокруг нее обстановки, Дженни буквально сразу ощущает себя здесь как дома, в технологичном комфорте и адаптивном спокойствии приспособленного под самые важные нужды человека жилья.              Однако больше всего девушку поражает панорамное выпуклое окно от пола до потолка с простирающимся за ним видом на горящий фантастическими ночными огнями город. Высокие архитектурные строения, чрезвычайно легкие и тонкие, с жилыми и производственными отсеками будто парят в воздухе, наряду с неоновыми рекламными вывесками и билбордами занимая минимум места на оживленно шумящей далеко внизу улице. Крохотные люди и некто, похожие на роботов-суррогатов, спешат по своим вечерним делам, а стильные суперсовременные аэромобили с циклокоптерами неслышно проносятся прямо над ними в воздухе по надземным многоуровневым проспектам, полностью минуя опасные пересечения с пешеходами и друг с другом.              Представшее ее скромному непритязательному взгляду зрелище завораживало, и Дженни Ким замирает, коснувшись пальцами прохладной глянцевой поверхности стекла, которого будто бы и не было вовсе, – лишь тонкая, но чрезвычайно прочная биопленка, которая не позволяла выпасть из здания наружу, но в то же время насыщала комнату максимумом кислорода, света и тепла.              Она что... оказалась в будущем?              Череду сюрпризов сверхразвитого прогрессивного человечества продолжает вышедшая из-за ее спины девушка, и Дженни даже не нужно думать о том, кто это может быть. Одетая в элегантный облегающий серебристый костюм со стильными черными вставками и завязанным на затылке конским хвостом, она выглядит как героиня фантастического голливудского блокбастера, что вот-вот взмоет на антигравитационной волне в воздух, достанет супермощное ультразвуковое оружие и с самым серьезным выражением скажет: «Иди со мной, если хочешь выжить».              – Лили, что это? – выдыхает девушка, разглядывая аналогичный серебристый костюм с вышитой на нагрудном кармане буквой «J» на себе самой.              – Это? Наше с тобой будущее, Руби Джейн.              Первая часть фразы едва не обрушивает без того ошеломленную, не привыкшую к подобному обращению девушку наземь, и Лили бережно придерживает ее, не позволяя упасть. Будто в знак утешения и поддержки она нажимает на крохотную желтую кнопку на своих часах, из которых тотчас появляется тонкий голубой луч света. Увеличиваясь и нарастая, он формирует некое метафизическое поле, на котором, как по волшебству, вдруг начинает формироваться и расти длинный зеленый стебель с бутоном. Считанные секунды – и из возникшего в прямом смысле из ниоткуда ростка раскрывается восхитительная алая роза. Улыбнувшись, Лили протягивает получившийся цветок Дженни, и та ахает, изумленная его невообразимой, поистине небывалой натуралистичностью.              Это был совсем не тот цветок из серии фиктивных предметов, что привыкли печатать энтузиасты-технологи на 3D-принтере; это была самая настоящая живая роза, как будто только что сорванная со свежего голландского куста.              – В нашем доме на верхнем этаже есть целый сад таких роз, который носит твое же имя, – с улыбкой поясняет Лили, любуясь искренним восхищением своей жены, которая от обилия нахлынувших на нее эмоций не знает, плакать ей или смеяться.              «Нашем доме»? У них с Лили что... есть собственный общий дом?              – Т-ты... назвала в мою честь сад? – сжимая холодными дрожащими пальцами тонкий стебель, спрашивает в неверии и на секунду зажмуривается, надеясь, что свалившиеся на нее как снег на голову новости все же не заставят ее лишиться чувств.              – Мы назвали. И не только его.              Лили хлопает в ладоши, зовя кого-то простым, но звучным именем Джису, и Дженни почти сразу может расслышать топот маленьких шустрых ножек где-то на лестнице. Спустя мгновение скрытая алюминиевая дверь комнаты отъезжает в сторону, впуская внутрь прелестную темноволосую девочку лет пяти-шести, которая тут же бросается к своим мамам, обхватывая их обеих в предельно возможные для ее детских рук объятия и радостно щебеча:              – Ура-а, а я как раз закончила уроки! Теперь мне можно с вами поиграть?              – Ну конечно, малыш. Сейчас мы с мамой договорим и пойдем с ней тебя искать, хорошо? – смеется Лили, поглаживая малышку с аккуратно заплетенной косичкой по голове.              Ребенок?! Неужели это... Смятенная, растроганная и тронутая до глубины души, в слезах умиления и счастья Дженни присаживается на корточки, чтобы обнять и получше рассмотреть маленькое чудо, которое удивленно смотрит на нее своими огромными лучистыми карими глазками и искренне не понимает, отчего та плачет.              – Мам, а почему ты плачешь? – по-детски невинно и непосредственно так и спрашивает она, и Дженни вздрагивает от прозвучавшего к ней обращения, вблизи замечая, что у ребенка были точь-в-точь ее глаза, а улыбка и волосы – Лили.              Такая милая, такая солнечная, такая озорная, вобравшая в себя все самые лучшие родительские черты и сделавшая их самих еще краше, сплоченнее, счастливее.              Сделавшая их самой настоящей и полноценной семьей, о которой прежде неудачливая в личных отношениях и любви Дженни Ким боялась даже мечтать.              – Это наша дочь? – осведомляется она, хотя по одному внешнему виду девочки понимает, что может ничего не уточнять. Джису была точной копией их обеих, и сердце брюнетки щемит от осознания колоссальных репродуктивных перспектив для однополых семей в будущем.              Как будто все было так легко, естественно, непредосудительно и доступно.              – Да. Это Джису Ким-Манобан, ей пять с половиной лет и она безумно счастлива, что у нее есть такой большой современный дом и такие дружные любящие родители. Да, солнышко? – Лили улыбается, видя, как малышка с пухлыми щечками и вытянутыми в трубочку губами жмется и тянется за поцелуем ко второй маме, словно не видела ее сотни лет, и как заслуженно гармонично и единообразно наконец выглядят после долгожданного воссоединения сквозь века все трое.              Дженни поднимается и, держа маленькую ладошку Джису в одной руке, второй находит изящную женственную ладонь Лили с поблескивающей полоской белого золота на безымянном пальце. Точно такое же кольцо она различает и на своей руке с выгравированной на нем фразой на латыни, которую, к своему сожалению, не успевает прочесть. Время неумолимо бежит вперед, торопя ее жить, чувствовать, действовать и говорить, и она знает, что чем ярче и красочнее было прямое ретроградное видение, тем быстрее и резче оно закончится.              – Не могу... не могу поверить, что это все – наше, – окидывающей взглядом просторную футуристическую комнату и стоящую рядом жену с дочкой Дженни кажется, что она попала в Рай, о котором грезят и за который молятся испокон веков верующие всех конфессий, и Лили учтиво стирает с ее лица соленые влажные дорожки, безмолвно призывая не горевать и не сожалеть, но радоваться – тому, что было, что будет и что уже есть.              – Пока в это действительно тяжело поверить, учитывая, что данное событие еще не произошло, – тихо и понимающе говорит она. – Но оно наступит, потому что даже на рубеже далекого двадцать второго и двадцать третьего веков мы по-прежнему будем вместе: творить свой собственный мир и строить бесконечный общий мост в будущее.              Дженни смотрит на нее – смотрит в самые любимые и дорогие для нее на свете глаза Лили, в которых она видит отражение сотен тысяч неоткрытых галактик и миллионов световых лет, которые она готова преодолеть ради них и ради того, чтобы однажды хоть мельком, хоть на секундочку, хоть отдаленно найти их в том огромном и пустом мире, где она так долго и мучительно влачила свое существование без нее. Еще вчера ей казалось, что ее рутинный жизненный путь бессмысленен и напрасен, что каждый пройденный ею шаг ведет в никуда, что каждое сказанное слово и выполненное действие наполнены безнадежной тщетностью. Но после увиденного и открытого ею сегодня она точно знает, что теперь абсолютно все будет видеться и восприниматься ею совсем иначе, обретая доселе невиданную ценность и связь, потому что она, Ким Дженни Руби Джейн, больше не чувствовала себя одной в гигантской, непостижимой и кажущейся ей такой заброшенной и пустой Вселенной.              Потому что теперь ей действительно есть и всегда будет ради кого бороться и продолжать.              – Если бы ты знала, как я хочу, чтобы это было правдой...              Лили прикрывает веки и притягивает их с Джису ближе к себе, окутывая обеих своей лаской, своей заботой, своим теплом и безусловным обещанием всегда-всегда быть с ними рядом.              – У нас все с тобой будет, Руби Джейн, просто подожди, прошу. Подожди еще немного. И обещай мне, что не перестанешь искать меня так же, как я тебя; что не бросишь верить в меня и в нас; что не отвернешься, не сдашься и не отчаешься. Что бы ни случилось и где бы ты ни была, сколько бы дождей над нами ни пролилось и сколько бы жизней ни прожилось, – просто не переставай ждать и верить...              Она замолкает, смятенная сокровенностью и близостью ответственного момента, но слишком хорошо понимающей, что происходит, Дженни уже были не нужны никакие ее слова. Все, что нужно, она может прочесть в безупречных, изысканных, застывших в напряженных раздумьях чертах лица, плотно сомкнутых матовых губах с крошечной точкой-родинкой на подбородке и чуть заметно подрагивающих кончиках длинных подкрученных ресниц, на которых медленно, но собираются все же предательские соленые капельки, за которыми она тянется и осушает своими губами в надежде подарить взаимный комфорт, поддержку и утешение той, что столько времени на расстоянии поддерживала, утешала, любила и верила в нее даже тогда, когда этого не делал весь остальной живущий рядом, но находящийся дальше далекого мир.              Как сказала ей однажды в Золотом зале Лили, счастье не дается человеку легко, и, если терпеливое ожидание с поисками действительно потенциальная возможность обрести его, Дженни будет готова ждать хоть до злосчастного Второго пришествия.              – Я обещаю, Лили, – в слезах признательности и разрывающей изнутри боли шепчет она. – Обещаю.              Шатенка кивает и приникает к ее губам в нежном кротком волнующем поцелуе, в который вкладывает все, что испытывала к ней прежде, испытывала сейчас и собиралась испытывать до конца впредь. Мир вокруг замедляет и останавливает свое движение, позволяя двум душам, двум личностям, двум сердцам агрегировать в заветное единое целое перед очередным расставанием длиною в миллиарды километро-лет, но они обе знают, что, сколько бы времени ни прошло, сколько бы бед на них ни свалилось, сколько бы разлук ни пришлось пережить, в конечном итоге они все равно неизменно встретятся в одной из точек необъятной Вселенной ради того, чтобы остаться там вместе и навсегда.              «Дженни, пора».              – Я готова, Лили. Куда угодно готова пойти с тобой и с Джису.              «Пора просыпаться, Джен. На счет три».              Чужой инородный голос ударяет по путешествующему в сладких надмирных далях мозгу будто молотом, и Дженни в панике сознает, что к ней обращается уже совсем не Лили.              Нет, нет, только не сейчас! Только не в такой важный и нужный ей, как глоток воздуха и воды, момент! Только не рядом с ними!..              «Стой... подожди! Только не забирай их от меня снова... Пожалуйста!», – хочется изо всех сил прокричать ей, но вместо слов из горла доносится какое-то невнятное сдавленное мычание.              «Три».              И Лили, невзирая на жмущуюся к ней в слезах брюнетку, отстраняется и с грустной улыбкой отпускает ее ладонь.              – Жди меня, Руби Джейн.              «Два».              И комната с находящимися в ней людьми начинает пугающе вращаться, трескаться, ломаться и исчезать.              НЕТ!!!              «Один».              Громкий хлопок в ладоши вынуждает Дженни подпрыгнуть и широко распахнуть глаза. Резкое головокружение и тошнота едва не опрокидывают ее с узкой кушетки навзничь, но сидящий рядом молодой человек осторожно удерживает на месте ее бледное, слабое, трясущееся в жутких судорогах и спазмах тело. Сердце заходится в сумасшедшем ритме, перед глазами клубится мутная пелена, лоб покрыт холодной липкой испариной, и девушка в страхе оглядывается вокруг себя, нисколько не понимая, где находится. Вокруг – никакой стильной и современной комнаты, никакой Лили с милой, маленькой, так похожей на них Джису, никаких признаний и обещаний искать друг друга сквозь время. Только залитое приглушенным вечерним светом пространство, книжные стеллажи, два кресла с кушеткой и тихо потрескивающий в дальнем углу камин.              Кабинет известного южнокорейского гипнолога, сомнолога и гипнотерапевта Со Чанбина. Все тот же, в котором они всего час назад начали их сеанс. Все тот же, в который она столько месяцев так отчаянно боялась входить и что-либо в нем делать. Все тот же, в котором она впервые по-настоящему решилась заглянуть глубоко в себя и обнаружила там столько всего нужного, важного и информативного. Ответы на загадки мироздания и тайны Вселенной кроются не снаружи, а внутри нас, и никогда прежде не верящая в судьбу и предопределенность Дженни Ким теперь окончательно это поняла.              – Прости, что пришлось разбудить тебя, – мягко поглаживая девушку по спине, говорит темноволосый юноша. – Но тебя стало тошнить и трясти, и я был вынужден прервать сеанс. Слишком много для одного раза, нам следовало остановиться сразу после второй попытки. Это становилось опасно.              После второй попытки... Выведенная из глубокого транса Дженни рассеянно кивает, вспоминая их дивную встречу с Лили на берегу моря и по факту же ничуть не жалея о том, что она решилась на третье видение, которое рассказало и показало ей гораздо больше, чем первые два.              А главное – обнадежило.              – Спасибо, Чанбин, – пересохшими от волнения и жажды губами хрипит она. – Пожалуй, так действительно было лучше.              – Расскажешь, что ты увидела? – протягивая ей чашку с горячим зеленым чаем, интересуется доктор и прижимает девушку к себе, силясь успокоить.              Она кивает, по-прежнему не в состоянии прийти в себя и стереть отпечатавшийся на подкорке образ Лили и их маленькой славной дочки. Самое лучшее, самое чудесное, самое счастливое воспоминание, от которого слезы сами собой текли и текли по щекам, сердце кричало, металось и билось в груди, а дыхание захватывало так, что легкие взрывались от недостатка воздуха. Ей и впрямь довелось узнать и увидеть сегодня слишком многое, от чего Дженни явно придется отходить несколько дней, но открывшиеся ей так предметно и досконально прошлое и будущее, позволившие лучше понять и познать саму себя, сто раз стоили всех испытанных ею неудобств, которые девушка была готова пережить даже в еще больших долях.              Делая глубокий вдох, Дженни заставляет себя собраться с мыслями и подробно поведывает гипнологу удивительную историю о своем путешествии в далекое и бессознательное. О том, как сначала встретила девушку с именем Лили на викторианском балу, на котором они танцевали с ней котильон и вальс; о том, как нежились на песке дальневосточного морского побережья в окружении пальм и теплого красочного заката; о том, как Лили открыла ей их возможное будущее в большом высокотехнологичном доме с собственным садом и в компании милейшей пятилетней дочки Джису, так сильно напоминающей их обеих.              И, конечно, о том, как при каждой встрече Лили неизменно просила ее не переставать искать ее, верить и ждать.              – Как ты думаешь, что все это значит? – спрашивает она наконец по завершении своего ретрофутуристического рассказа. Любимый ароматный улун и спокойная безопасная обстановка кабинета приятно расслабили перенапряженные мышцы с нервными клетками, и спустя четверть часа позволили Дженни успокоиться и вернуть в норму опасно зашкаливающий пульс. Усталость наваливается на нее подобно бетонной плите, притупляя реакцию и движения, и девушка уже сейчас грезит о том, как по возвращении домой примет горячий душ и без задних ног рухнет в кровать, желая проспать до завтрашнего обеда.              Чанбин улыбается и мечтательно смотрит на сидящую на кушетке брюнетку – красивую, потерянную, хрупкую и обескураженную произошедшим настолько, что парень почти жалеет, что та увидела в своем подсознании не его.              – Эта девушка, Лили, есть твое настоящее, прошлое и будущее, – просто поясняет он. – Бальный зал – это прошлое, в котором вы были в своих предыдущих жизнях вместе. Песчаный пляж – настоящее, случившееся сравнительно недавно или только собирающееся произойти. Ну а суперсовременный дом и летающие за окном машины – соответственно, далекое будущее, спустя несколько столетий вперед, где вы должны будете снова встретиться. И это лишь только часть из всех возможных сценариев, которые твое подсознание открыло тебе.              – Лили говорила про карточки, – задумавшись, вспоминает Дженни, – в библиотеке памяти. Некоторые из них старые и плохо помнятся, а некоторые более новые и несут в себе больше воспоминаний.              – Именно так, – соглашается Чанбин. – Так называемая нестираемая память души. Некоторые ученые, верящие в реинкарнацию и цикличность судеб, выдвигают теорию о том, что у каждого человека в мире есть своя родственная душа. Соулмейт, вторая половинка, спутник жизни – как тебе больше нравится. И суть этой теории в том, что, сколько бы жизней человек ни прожил, в каждой он будет встречать этого самого соулмейта. В разных местах, при разных обстоятельствах, в разном обличии, но всегда одного и того же. Как некий закон мироздания, где все существует только в паре. В индуизме это называется рнанубандхана – кармическая связь судеб сквозь времена, когда люди встречаются снова и снова, из жизни в жизнь. В буддизме – Красная нить судьбы, связывающая воедино двух предназначенных друг другу с самого рождения человек. В любой религиозной и социальной философии наше бытие не вечно, но вечна душа, которая путешествует по просторам Вселенной и раз за разом выбирает наиболее подходящий для себя уголок. Это все очень сложная и противоречивая тема с перерождением человека, предначертанностью и вечными поисками того единственного. Не могу точно сказать, насколько все это правда, потому что ничего из этого научно не подтверждено, да и я ни разу не сталкивался сам с этим. Но с учетом того, что ты видела и рассказала... мне кажется, все возможно, Дженни.              Они молчат несколько минут, обдумывая неординарный диалог и делая необходимые обоим выводы. Что бы ни показывало нам наше подсознание, о чем бы ни говорило, его подлинность можно было проверить лишь спустя время, и Дженни знает, что должна запастись терпением. Сегодня, завтра, через пять или через пятнадцать лет – она будет ждать, лелея в памяти родное улыбающееся лицо с родинкой и веря, что однажды обязательно встретит его в толпе.              А дальше...              Время близится к восьми вечера, и девушка обнаруживает, что пора собираться. Руки и ноги плохо слушаются, норовя вернуть расслабленную хозяйку назад на лежак и так и оставить на нем до следующего утра, и девушка очень надеется, что ей хватит сил доехать до дома.              – И что же мне теперь делать? – тихо осведомляется напоследок она, ощущая, как глаза слипаются от обилия информации и переизбытка полученных впечатлений.              Бин неопределенно ведет плечами и, вздохнув, резюмирует:              – Продолжай, как и прежде, жить, но не переставай искать, Дженни. Не переставай искать – и однажды встретишь ту самую открытую для тебя дверь и улыбку.              На этой дружеской и нейтральной ноте они прощаются, и Дженни, поблагодарив парня, полная смятения и раздумий движется в сторону дома. Бин предложил вызвать для нее такси, но девушка отказалась, чувствуя, что ей необходимо немного пройтись и подышать. Вечер был сухим и прохладным, самым что ни на есть идеальным для прогулок, и она неторопливо шагает по тихим, ярко освещенным улочкам, вдыхая свежий осенний воздух и слушая несмолкающую мелодию города. Мимо несутся по дороге машины, спешат с учебы и работы домой прохожие, резвится гуляющая с молодыми родителями малышня. Столько неповторимых и уникальных жизней вокруг, столько разных индивидуальных историй – и каждая со своей тайной, разгадать которую их владельцам, возможно, так и не будет никогда суждено. Рассуждая о других людях, Дженни думает, что обо всех них вполне можно было бы написать книгу или даже снять фильм, взять интервью у главных героев, а затем сравнить, чтобы на кажущихся сперва ничем не связанных линиях судеб обнаружить точки пересечения, ведущие не просто в минувшие дни, а к началу начал и истокам самого мироздания. А там – кто знает – может, и удалось бы разгадать главную тайну нашего пребывания на Земле и почему в тот или иной период мы встречаем здесь тех или иных людей.              Глубокие экзистенциальные размышления заставляют девушку отвлечься и полностью уйти в себя, пока она, на автомате переходя дорогу на запрещающий сигнал светофора, не оступается и слишком поздно не обнаруживает летящий прямо на нее автомобиль.              Громкий гудок, вой тормозных колодок и она, неловко заваливающаяся набок прямо на проезжую часть. Нет, она, конечно, никогда особо не рассчитывала на долгую жизнь, но и умереть вот так глупо и безрассудно в возрасте двадцати восьми лет не планировала.              Мысленно лишь успев попросить прощения за грехи и украденную в далеком детстве у соседки куклу, Дженни зажмуривается, однако, когда большой тонированный Мерседес с визгом останавливается в двух сантиметрах от ее носа, в недоумении распахивает глаза, замечая, как из машины выскакивает молодая, перепуганная до чертиков девушка.              – О Господи, простите меня, простите! Вы целы?!              Дженни неловко приподнимается и мельком оглядывает спешащую к ней высокую молодую шатенку с длинной челкой. Одетая в простые светлые джинсы и черную кожаную куртку, она наклоняется к ней, обдавая приятным сладковатым шлейфом парфюма вперемешку с мятной жвачкой, и бережно подхватывает упавшую Ким под руки. Одного-единственного беглого взгляда на нее хватает, чтобы все тело будто бы разом пронзил высоковольтный ток, а пробежавшие по спине мурашки покрыли кожу ледяной искрящейся коркой.              «Жди меня, Руби Джейн».              Не может быть...              До боли и паники знакомое лицо с огромными карими глазами и родинкой под нижней губой уставляется на нее с видом, как будто бы та уже на небесах, и с беспокойством оглядывает ее порванные на одном колене колготки со слабо кровоточащей ссадиной. Травма несерьезная, но наравне с испугом все-таки есть, только Дженни на это все равно, Дженни всего этого даже не замечает, Дженни откровенно плевать, даже если бы ее несчастное чертово колено было сто двадцать пять раз вдоль и поперек переломано. Реальная, невыдуманная, живая и такая красивая – ее мечта стоит сейчас перед ней, и все, что оторопелая, потрясенная, лишенная дара речи Дженни Ким может, – это снова и снова смотреть на нее, благодаря судьбу за то, что та не обманула и столкнула их с ней пусть даже в таких рискованных и критичных условиях.              Впервые за столько долгих и тяжелых лет врозь.              – Да, все... в порядке, – не говорит, а хрипит она, очень надеясь, что после увиденного не понарошку, а воочию голос к ней все же когда-нибудь вновь вернется.              – В порядке?! Да я вас чуть не убила! – сетует девушка, переживающая больше, чем пострадавшая. Вокруг начинаются собираться люди, и она машет им, давая понять, что позаботится о сбитой ею брюнетке сама. – Мне нужно срочно отвезти вас к врачу!              – Не стоит, все хорошо. Я сама виновата, что переходила на красный. И вообще-то вы меня не убили... а наоборот спасли... Лили.              Подведенные аккуратными стрелками глаза цвета темного шоколада в изумлении округляются, и девушка чуть отстраняется, пристально глядя на бледную миниатюрную брюнетку и даже касаясь ее лба, дабы проверить, не бредит ли она.              – Лиса, – деликатно поправляет она и чуть заметно заливается краской. – Но близкие правда зовут Лили. А как вы узнали?              Слезы радости, счастья и неверия начинают скапливаться и стекать из уголков глаз, и Дженни, поджимая губы, всхлипывает, всерьез считая, что, должно быть, и правда умерла, раз теперь видит перед собой этого ангела. Глядя на стоящую рядом девушку из ее видений и мечт, ей так сильно хочется прямо сейчас и сразу обо всем ей рассказать: и об ее сеансе гипноза, и об их прошлом, настоящем и будущем, и о танцах в старинном зале, и об отдыхе на море и об их будущей полноценной семье… Но, понимая, что не вправе шокировать знакомую незнакомку подобными откровениями, вместо этого лишь легонько пожимает плечами и неопределенно шепчет:              – Угадала... наверное. Я… Руби Джейн. Или Дженни.              – Очень приятно, Руби Джейн! Или Дженни, – Лиса смеется, продолжая поддерживать девушку и помогая ей наконец встать. – Похоже, мы и правда раньше встречались, потому что ваше лицо тоже кажется мне знакомым. Не пойму только... где я вас видела?              Они смотрят друг на друга почти вплотную, близкие и далекие одновременно, не в силах противостоять возникшей будто из ниоткуда связи и игнорировать странный, непреодолимо притягивающий их магнетизм, и Лиса, первой смутившись и отведя глаза, прокашливается и как бы между прочим сообщает:              – Ладно, знаете, что… Давайте мы все-таки съездим для начала в травмпункт и осмотрим ваше колено, а потом я отвезу вас домой, хорошо? Заодно расскажете, о чем так сильно задумались, что совсем забыли про светофор, и как узнали о том, что мое второе имя Лили. Согласны?              Предложение звучит слишком интригующе и заманчиво, на которое Дженни не в силах ответить «нет», а потому она позволяет Лисе усадить ее в машину и отвезти до ближайшего пункта медицинской помощи. И пусть там ей диагностируют растяжение и ушиб тканей наряду с общим переутомлением организма, самым главным было лишь то, что ее тонущая в бушующем море одиночества, темноты и пустоты душа была наконец раз и навсегда спасена.