Запрещённые приёмы

Уже смеркалось. Коноха с трудом нашёл удобную позу и болезненно выдохнул — провести восемь долгих часов за курсовой, практически не меняя своего положения, задача не из лёгких. Тело ломило, спина безумно ныла, а хуже всего было то, что ныть был готов сам Коноха. Хотелось отключиться и лечь спать, но сильнее этого хотелось вынести кому-нибудь мозги, чтобы страдал не только он. А сильнее обеих этих вещей хотелось расслабиться в обнимку со своим парнем. И, по счастливой случайности, Дайшо, ничем никому немешавший и отживший жизнь святейшего святоши(читать как: "жизнь заносчивого засранца"), притих где-то в углу дивана в гостиной. Коноха с лёгкостью мог видеть его, даже находясь на кухне: эти две комнаты были разделены аркой. План мгновенно созрел в русоволосой голове. Коноха, еле сдерживая скрип собственной спины, поднялся со стула и лёгкой поступью направился в гостиную. — Любимый, — сладко протянул он и обнял Дайшо со спины, утыкаясь холодным носом в чужой висок. Дайшо напрягся, но лишь на секунду, и повернул голову, чтобы увидеть чужую хитрую ухмылку. Незамедлительно на его лице появилась такая же, ответная. — О нет, я знаю этот тон, — со смехом подметил Дайшо и стал выпутываться из цепких рук возлюбленного. Худые сильные руки никак не позволяли ему это сделать, только крепче держали его и хватались за и так растянутую футболку. В ответ раздался звонкий поцелуй в щёку и тихий ехидный смешок. — И смех я этот знаю! Что ты задумал? Коноха улыбнулся своей самой очаровательной, почти что ангельской улыбкой. Сущего дьявола в нём могли выдать только пляшущие в зелёных глазах бесята, но те при виде Дайшо затихали — любовались, пока есть возможность. — Что ты, совершенно ничего, — с чистейшей невинностью в голосе Коноха закинул ногу на спинку дивана и перелез через неё, в ту же секунду завалившись на Дайшо всем своим уставшим телом. Они хихикнули в унисон, развалившись на диване во всю длину. План, как разнежиться с парнем, был выполнен. Дайшо крепко прижал парня к себе и чмокнул в макушку. Коноха расплылся в довольной улыбке и удобно устроил голову на чужом плече. Комфорт окутывал со всех сторон плотным, тяжёлым и тёплым одеялом. Такими накрываются, когда на улице -30, в окно, не утихая, бьётся снег, и не спасает даже горячий чай. Когда по спине провели тонкими длинными пальцами, Коноха растёкся голубой лужицей, расплываясь в улыбке и приятно жмурясь. Дайшо остановил широкую ладонь на чужой пояснице, прижал парня ближе и уткнулся ему в макушку. В то же мгновение в воздухе запахло чем-то подозрительным. Что-то давило тяжестью в лёгких. Воздух вокруг так пах, когда Дайшо что-то задумывал: что-то ехидное, за что каждый раз рисковал получить по своей змеиной роже и пару раз правда получал. Коноха, слава Богу, умел вовремя сжалиться и после всего произошедшего недонасилия ласково целовал парня в нос. И сейчас Коноха чувствовал чужую ухмылку в своих волосах. Руки Дайшо — вечно холодные — пробрались под его безразмерную ночную рубашку и взметнулись к острым лопаткам, напоминавшим Дайшо несформировавшиеся крылья, словно Коноха был птицей или его личным ангелом. Сам Коноха склонялся к тому, что если он был ангелом, то Дайшо — был дьяволом во плоти. Потому что нельзя так внезапно начинать щекотать людей! Коноха вскрикнул, а вскрик превратился в смех. Он стал изворачиваться то влево, то вправо, руки его были зажаты между ним самим и Дайшо, по собственной непредусмотрительности. Крепко сжимая зубы, он пытался отпихнуть парня, но тот только тихо усмехался над его ухом, опаляя его жарким дыханием. Длинными пальцами Дайшо-садист-Сугуру водил по его пояснице, по его спине, доводил практически до конвульсий. Конохе думалось, что он предпочёл бы ощутить эти пальцы в совершенно другом месте. — Пусти! — скрипуче смеясь, завопил Коноха и смог наконец вытянуть одну из зажатых рук, что сразу дало ему фору. Он шустро оттолкнулся, отпихнул от себя чужие холодные руки и уселся, выпрямившись, прямо на бёдрах Дайшо. Он тяжело задышал и посмотрел на парня сверху вниз, красиво возвышаясь. Дайшо покорно убрал руки, опустив их с поясницы на бёдра, и облизнулся, сощурив глаза, взглядом изучая красавца, рассевшегося на нём. Поза наводила на отнюдь не приличные мысли, а красные щёки и тяжёлое дыхание запыхавшегося, взлохмаченного Конохи подбрасывали дров в пекло и заливали всё вокруг бензином. Гори всё синим пламенем. — Ну что за красота, — с упоением пропел Дайшо и руками огладил рельефные бёдра, к его сожалению, скрытые сейчас пижамными штанами, такими же безразмерными, как и рубашка. В то же мгновение его руки оказались прижаты над его головой, а Коноха навис над ним угрожающим стервятником, будто бы намеревался выцарапать ему глаза. — Щекотка, — наконец с тяжестью отдышавшись и ухмыльнувшись, показывая ряд белых зубов, начал Коноха, — это запрещённый приём. Коноха нависал угрожающе, но не выглядел злым. Он выглядел заинтересованным, взбодрившимся и весёлым. — Да правда что ли, — Дайшо усмехнулся и коротко толкнулся бёдрами вверх, прижимаясь к нему сквозь одежду ближе, выбивая из Конохи удивлённый выдох. Его щёки тут же зарделись невозможным красным цветом. Коноха не смог уловить момент, когда их с Дайшо игрища и смех превратились в потирания через одежду, но теперь он не находил в себе силы удерживать запястья Дайшо и отпустил их, рухнув на локти, чуть не сталкиваясь с парнем носами. Русые волосы свисали вниз, открывая очаровательное лицо. С победной ухмылкой Дайшо крепкой хваткой вцепился в округлые ягодицы и вновь толкнулся бёдрами вверх, словив сорвавшийся с губ Конохи стон собственными губами. Шуметь сейчас было не кстати — давно уже был вечер, люди ложились спать, а за стенкой от них жила ворчливая пожилая пара, которым они никогда не нравились: то им не нравилось, как выглядел Коноха(тот, как выяснил Дайшо, начав общаться с ним вне тренировочных матчей, оказался тем ещё любителем гранжа и странных принтов на одежде), то не нравилось, как громко Коноха стонал под Дайшо вечерами или заставлял того заразительно смеяться, в очередной раз выкидывая что-то нелепое и смешное, то им просто не нравилось, что по близости живёт пара геев(сказать точнее, гея и бисексуала, но людям старой закалки такое хрен объяснишь, ещё сковородкой по затылку огребёшь, слушая, как тебя проклинают безбожником и сатанистом). Ссориться с ними лишний раз не хотелось — сцеловывать с чужих обкусанных губ тихие постанывания Дайшо счёл действом куда приятнее, поэтому этим он и поспешил заняться. Коноха дрожал в его руках, но прижимался ближе. Не в силах сдерживать "ахи" и "охи", провоцируемые приятным трением тел снизу, он смыкал губы в тонкую линию, но Дайшо тут же её разрушал — прикусывал чужие язык и губы, вторгался в рот Конохи своим длинным языком и заставлял чуть ли не глаза закатывать. Целовался Дайшо так, словно учился этому всю жизнь, и бёдрами он двигал, к слову, так же: он вжимал чужие бёдра в свой пах, толкался тазом вверх ритмично быстро, заставляя Коноху постанывать в поцелуй, и мял округлые ягодицы проворливыми руками. Коноха не мог даже шевельнуться лишний раз, только прогибался на встречу рукам и неугомонно ёрзал на чужом возбуждении. Всю работу делал парень под ним, что наконец дало ему расслабиться. После дня, проведённого в позе скрюченной в баранку совы, было приятно расслабиться в чужих руках, поддаться чужим настойчивым движениям, ощутить, как ты нужен кому-то... Дайшо задвигал бёдрами быстрее и отстранился от поцелуя, рваными движениями доводя парня до иступления. Коноха, издав одинокий громкий стон, размяк в крепких объятьях, когда оргазм настиг его. Ноги задрожали. Дайшо хватило ещё пары коротких толков, чтобы отправиться вслед за ним и в эту же секунду сгрести своего любимого парня в охапку. Коноха уткнулся носом в так любезно подставленную шею и издал усталый, но расслабленный вздох. Возлюбленный тоже тяжело дышал над его ухом и чему-то улыбался. Поймав на себе заинтересованный взгляд, Дайшо улыбнулся ещё ярче: — Это тоже запрещённый приём? Коноха тихо хихикнул и выпрямил затёкшие ноги. — Я подумаю.