Обиженные и влюбленные

Ну же, мой ангел лети же ко мне Тёмные коридоры освещены лишь тусклым светом звёзд. Тишина, окутавшая их, была почти интимной. Келус молчал, потому что впервые нечего было сказать, а Сандей молчал из-за стыда. Слова были на кончике языка, оседали тяжёлым грузом — сказать бы их, да освободить их двоих... А если прогонит? А если больше не подпустит? А если больше не... Вместо слов вырывается всхлип. Кажется, будто он был таким громким, что его слышали все живые существа, но на деле он был тише шороха. — Ох... Было ли это разочарованием? Но, наверное, это хорошо. Пусть он будет расстроен им. Главное пусть он всё ещё думает о нём и держит его в своём сердце. Даже если таким образом. — Глупый же ты... Сандей правда пытается сдержать ещё один всхлип, но слёзы привычно обжигают щёки, и он отворачивается, не находя в себе сил посмотреть в глаза тому, о ком думал каждую ночь и каждое утро, и кому бы он без сомнения посвятил свой последний вдох. И кого он в прошлый раз так сильно обидел. Говорят, обиженные люди чаще всего склонны обижать других. И Сандей был таким обиженным, сломленным, недолюбленным. Обидеть было проще простого. А вот попросить прощения нет. И дело не в гордости. Если говорить правду, и только правду, то рядом с любимым Сандей не знал, что такое "гордость". Она испарялась, словно её никогда и не было. Он бы разбился на сотню осколков, вырвал бы своё сердце и отдал бы его, если бы это означало, что его примут обратно. Но заслуживает ли он прощения? Он был таким неблагодарным. Кусал руку, которая никогда не ранила. Какая же жалость. — Глупый ангел иди ко мне. Это похоже на сон, но этот мягкий, звонкий голос реален как и эти руки, что раскрыты для него одного, готовые обнять, принять, приласкать. Он смотрит на них одну секунду, две, три. Делает глубокий вдох и, невзирая на жалостливый, почти унизительный звук, который вырывается, кажется, из самой глубины его души, бросается в эти объятия. Келус смеётся и покачивает его в своих объятиях, как ребёнка. Его руки бесстыдно исследуют тело, и Сандей хочет попросить: ещё, ещё и еще забери всё, что хочешь. Всё твоё. — Прости...прости меня ах, прошу. — Шшш это не то, что я бы хотел от тебя услышать. Кажется, он забывает, как дышать. Значит ли это, что... — Ты скучал по мне? Он бы хотел сказать правду. Хотел сказать: Умирал без тебя. Ни одна ночь не прошла без тебя в моих снах. Хотел рассказать, как просыпался опустошённым, как сожалел, мечтал, любил его каждым своим мигом. Но все слова застряли поперёк горла. Кажется, если он скажет ещё хоть слово, то просто сломается. Поэтому он отчаянно кивает головой: Прошу, держи меня ещё немного. Не отпускай так скоро… Но Келус, нежно, как умеет только он, смеётся и убирает руки, чтобы обнять его за лицо. — Раз так не смей уходить от меня так надолго, понял? Слышишь меня, мой ангел? его голос всё такой же тёплый, но в нём слышна твёрдость, такая редкая для него и, кажется, весь мир начинает дрожать. Но Сандей кивает. — Вот так… Келус покрывает всё лицо мягкими, нежными и едва уловимыми поцелуями и отстраняется только затем, чтобы снова взглянуть своими серыми, как дым, глазами. — Никогда так не делай больше. Хочешь обижаться — обижайся рядом со мной, там, где я смогу тебя видеть. Хочешь злиться злись, но не дальше нашей комнаты. И если тебя вдруг порывает уйти что ж, уходи, если так хочешь. Но всегда возвращайся обратно. Не спи без меня. Не спи с обидой на сердце, пока мы не поговорим. Ты меня понял, мой ангел? Мир дрожит и плывёт перед глазами. А может, это застывшие слёзы. Или собственная дрожь. Но он кивает, кивает и кивает, цепляясь за Келуса, как верующие за Бога Прошу... И Келус наконец обнимает так, как хочет Сандей крепко, почти грубо. И едва уловимо шепчет: — Я прощу но ты всегда возвращайся. И эти слова как кандалы: связывают руки и ноги. Но эта тяжесть так приятна. Келус сказал: Всегда возвращайся. Но он услышал лишь: Не уходи. И этого было достаточно.