pas une punition

Он тонул. Не в океане, нет. В безбрежном море бумаг, отчетов, метяжей и совещаний. Каждый новый день начинался как штурм неприступной крепости, и каждое мгновение, казалось, уносило Александра все дальше от того, ради которого стоило жить. Тоска – вот его постоянный спутник. Она просачивалась сквозь строчки финансовых выкладок, шептала о нем в гуле церковных звонков по утрам, отражалась в бездушном блеске белых стен. Наверное, со стороны граф выглядит совсем дурно. Он помнил его улыбку, как солнце после долгой зимы. Тепло его рук, как спасение в ледяном плену. И сейчас, в этом царстве безликой работы, он казался далеким, нереальным сном. Жалких пяти месяцев хватило, чтобы Бенкендорф потерял голову в омуте карего прищура. Не Александр это начал, не он полез целоваться в пьяном бреду, не он томно клялся любви до гроба при всей преступности действа. А страдает он. С каждым новым отчетом, с каждым выигранным боем он все больше чувствовал себя проигравшим. Проигравшим души, потерявшим самое ценное сокровище. Он откладывал рапорта, визиты, лишь бы завершить еще одно дело, лишь бы не сорваться, не показать слабость. Но тоска росла, пожирая его изнутри. Всё ради Императора, пара бумаг и он тут же вернётся к монаршим ногам. В жандармии эту неделю творился самый настоящий балаган. Шеф рвал и метал подчинённых как несчастных детей. В один раз он чуть не забил особо слабоумного досмерти. Во дворце каждый рот считал своим долгом повторить: "Александр Христофорович тиран и деспот! Император слеп, раз не видит кого держит под боком!" А Коля и вправду ничего не объявил. Не поговорил и не наказал. Стук в глухой тишине, нарушаемой лишь стуками печатных станков, показался оглушительным. — Ваше Сиятельство, — служащий нервно откланился, что не ушло от острого взгляда Бенкендорфа, — Его Величество желает вас видеть, немедленно. Тот неуверенно встретился взглядом с Александром ожидая реакции. Видимо Николай действительно желает видеть покорного слугу с минуты на минуту. — Буду через пять минут. — сухие руки наконец освободили несчастное перо, а грудь вобрала тяжёлый воздух, подготавливая хозяина к худшему. Александр вошел в покои императора с тяжелым сердцем. Каждый шаг отдавался гулким эхом в звенящей тишине коридоров, напоминая о тяжести совершенного проступка. Он готовился к грозе, к праведному гневу, который должен был обрушиться на него подобно молнии. Представлял себе гневные слова, укоризненный взгляд, возможно, даже строгое наказание. Император сидел за огромным письменным столом, заваленным свитками и документами. Его лицо, обычно озаренное мудростью и величием, казалось напряженным и уставшим. Александр замер на пороге, ожидая вызова, сигнала к приближению. Тишина казалась невыносимой. Но вместо ожидаемой отповеди, император поднял голову и мгновенно вскочил с места. В глазах его плеснулось неприкрытое облегчение, а губы тронула ласковая улыбка. Прежде чем Александр успел что-либо сказать, император стремительно преодолел разделявшее их расстояние и заключил любимого в крепкие объятия. — Саша, mon chéri, — теплая ладонь провела между лопатками, ещё крепче притягивая к себе. Александр ощущал себя пойманным в зыбучие пески монаршей привязанности. Объятия императора были крепки, почти удушающи, но в них сквозила нежность, столь же неожиданная, сколь и обескураживающая. Его величество прижимал его к себе, шепча слова, полные тоски и нежности, словно Александр был давно потерянным сыном, а не союзником на политической арене. В голове генерала вихрем проносились мысли. Он не мог привыкнуть к спонтанному императору, то он был полон злости и ненависти к народу за его выходки хладнокровно принимая указы, то весел и эмоционален, готовый к дипломатическим комплиментам и политическим реверансам. Но эта бурная демонстрация чувств… она была чуждой, странной и, признаться, немного пугающей. Он не знал, как реагировать, как ответить на этот внезапный излив монаршей души. Его руки неловко повисли в воздухе, не решаясь обнять в ответ или оттолкнуть. Уже несколько месяцев его Николай исполнял подобное, но кажется, Бенкендорфу и лет не хватит для полного принятия таких между ними отношений .В его глазах читалось смятение, растерянность, тень легкого испуга. Он был готов к битвам и переговорам, к интригам и альянсам, но к этому… к этому он готов не был. Александр прекрасно понимал, что за маской дружелюбия может скрываться расчетливый ум политика, но сейчас, в этих крепких объятиях, он чувствовал лишь искреннюю, пусть и не совсем понятную, привязанность. И это сбивало его с толку. — Ты в порядке? — мягко продолжил он, проводя большим пальцем вдоль острой скулы. — Прежде ты никогда не срывался так сильно. — Всё в порядке, Ваше Величество...— тут же осёкся, замечая осуждающий за обращение взгляд, — Просто лёгкий скандал. — Я вижу твой уставший взор, ты сидишь в этой кануре без перерывов! Мне приходится не видеть тебя месяцами лишь потому, что ты берёшь на себя то, что должны делать эти глупцы. Александр окончательно обмяк. Это правда, горькая, но стоящая своей идеи. Его работа утомительна, однако продуктивна, всегда выручает императора. — Саша. — М? — Я тебя люблю. Александр замер, словно пораженный молнией. Слова императора эхом отдавались в его голове, сбивая с толку и вызывая бурю противоречивых чувств. Любовь? К нему? От самого императора? Это казалось немыслимым, абсурдным, но взгляд, которым смотрел на него Николай, был полон такой искренностью и глубиной, что отрицать ее было невозможно. Они никогда прежде не говорили это так прямо, эти слова висели грузом на обоих, заставляя каждый раз думать стоит ли целовать, касаться, говорить сейчас. Смущение, страх и волнение боролись в нем с нарастающим трепетом. Поцелуй… Это было подобно электрическому разряду, пронзившему все его тело. Он почувствовал тепло, надобность и какую-то странную, щемящую тоску. В губах императора была сила и власть, но в то же время и уязвимость, мольба о взаимности. Александр ответил на поцелуй робко, неуверенно, но постепенно поддался охватившему его чувству. В этот момент все остальное перестало существовать – политика, долг, страх перед осуждением. Были только он и Романов, соединенные этим одним, единственным поцелуем. Когда они отстранились друг от друга, Александр не мог отвести взгляда от императора. В его глазах читалось ожидание, надежда и легкая тревога. Что ему ответить? Как поступить? Теперь все стало только сложнее. Теперь ему хотелось больше, даже стальная армейская выдержка держалась от треска, обречая своего владельца накинутся на этого дьявольски привлекательного сейчас императора. — Я тоже, — он уткнулся лбом в любезно подставленное плечо. — И что делать дальше? За обреченым выдохом последовало утешающие хлопки по спине. —Tout d’abord, Comte, vous devez vous reposer.