В последний раз.

Белый шум выедал остатки мозгов, словно опарыши его покорёженного сознания устраивали очередное пиршество, не соизволив спросить разрешения у хозяина тела. Хотя, кто ещё являлся хозяином? Нил сомневался, точно ли он правой рукой пишет, а тут целый архив со сломанным пультом управления и дрянным режимом импровизации. Плевать. Раз они могут так умело заглушать брюзжание сварливой бабки, которую почему-то никто ещё не отправил на пенсию, то пускай жрут. — Как давно вы выходили в отпуск? — Прости, что? — Пара поросячьих глаз сузилась в щёлки, олицетворяя сбитость с толку от такого резкого вопроса. — Ты вообще слушал, что я тебе говорю? Или родители так и не научили тому, что старших нельзя перебивать, сопляк! От повторного повышения тона капля слюны всё же долетела до Нила, чего он опасался всю, если так можно было назвать односторонние крики, беседу с классной руководительницей. На миг он перевёл взгляд на руку, беспардонно сморщился и вытер тыльную сторону ладони о лежащую в футляре протирку для очков. — Я глубоко приношу свои извинения за своих родителей. Вы правы, они совершенно непутевые, — деловито согласился Нил, незаметно прикрепляя комок жвачки в футляр. — Вот какой нормальный родитель будет умирать, верно? Такой пример подают, стыд! — Он театрально всхлипнул. — То-то же вы, миссис Баркли. Столько лет живете, а всё никак не смените свою проблёванную кровать на свежую могилу. Неужто в школе так плохо платят, что даже вы не можете оплатить себе должный гроб? Или хотя бы позволить сделать это родственникам... — На секунду Нил замолк. Казалось, подбирал нужное слово, но на самом деле он удивлялся быстрому переходу из зеленоватого оттенка кожи старухи в багряный, мигая, доходившей до синего. — Нет, стойте, я совершенно забыл, прошу простить! Вас же бросили собственные дети... Да, кажется, старший сын не звонил вам уже лет двадцать, а дочь покончила с собой из-за того, что вы не поверили ей, когда она, находясь в тяжелой депрессии, была подвергнута сексуальному надругательству со стороны вашего сожителя? Боже, храни вас, миссис Баркли, это же как надо так сильно сомневаться в самой себе, чтобы довести до такого... Но да, мои родители всё ещё сопляки в плане воспитания по сравнению с вами. Нил выдохнул, пряча режущий оскал за лёгким зевком, а вот миссис Баркли, судя по бледным губам, так и не вдохнула. Она смотрела сквозь него, нижняя губа, блестящая от слюны, подрагивала, видно, сдерживала её от воспроизведения впечатления, которое читалось в её глазах. Красных, как у разъярённого зверя. — Вон. — Просипела миссис Баркли и пару раз моргнула. — Я сказала, убирайся вон отсюда! Прочь! Уходи и не появляйся в этой школе никогда! Тяжёлая пухлая рука застучала по столу в такт её словам, создавая немыслимый шум на всю пустую школу. Джостен лишь улыбнулся и отвесил издевательский поклон, прежде чем закрыть за собой дверь, и ещё прежде, чем настольная лампа полетела в эту самую дверь, вдребезги разбиваясь о дерево. Уборщику завтра придётся тяжко. Джостен закинул рюкзак на правое плечо и побрёл вдоль внутренностей пустого здания. После уроков здесь царила особая атмосфера. Он не знал, как именно описать её, но такой вид школы ему нравился в тысячу раз больше, нежели тот, в котором сотни голосов вплетались друг в друга и вся эта феерия походила скорее на симфонию глухого ценителя абстракции. Сейчас же единственным звуком и признаком жизни, помимо стука швабры уборщицы на другом конце, были его собственные шаги. Громкие, призывающие следовать за ним. Если бы за Нилом сейчас погнался монстр, то он вряд ли смог бы скрыться от него. С этой пугающей мыслью он дошёл до конца лестничного пролета. Неуклюже поднялся по костлявой лестнице, напоминающей чей-то выпрямленный утюгом скелет, и ощутил твёрдую поверхность под силиконовой подошвой кед. Школьная крыша. То ещё местечко. Ничем не отличающееся от туалета, разве что запахом и более вдохновляющим видом на истрёпанный город живых мертвецов. По правилам, вход сюда был воспрещён. Школьная легенда про девушку, решившую выбрать спорную высоту для окончания своей жизни, ощутимо подпортила жизнь многим ученикам. Разумеется, на многочисленные протесты руководство отмахивалось тем, что это в воспитательных целях, ибо количество прогулов увеличилось, но, как показал опыт, впоследствии закрытия крыши оно не уменьшилось ни на йоту, чего не скажешь об импровизированной могиле окурков по всему периметру парапета. Многие из них Нил лично хоронил сам — своеобразное подношение божествам. — И чем ты её довёл? — А вот и одно из божеств. — Не думал, что у нашего ангела так скоро прорежутся зубки. Болят, да? Эфемерный. Нил едва ли верил в его существование, если бы не зияющая тьма в глазах напротив. Царапающаяся в чёрных переплетениях кровавых пут под кожей, местами спрятанной за повязками, и вытекающая вместе с горьким дымом, скорее схожим с душой. — Я ничего такого не сделал. — Пожимает плечами и подходит ближе. То ли к краю, то ли к самому Эндрю, разницы нет. Все пути ведут в один конец. — Ага, только вот директор всё равно завтра с тебя три шкуры спустит, — скалится с весёлой ребячестью в голосе. — Я с удовольствием погляжу на это зрелище. Нил ежится от одного упоминания завтрашнего дня. Его тогда уже здесь не будет. Ещё неизвестно как именно: может, он воплотит школьную легенду, и тогда вход на крышу окончательно замуруют, а Эндрю он принципиально потянет за собой; а может, Лола будет сжигать его обрубки, попутно напевая лейтмотив прошлого лета. Парень проводит ладонью по лицу, стирая с век изнеможение, и вслепую тянется за сигаретой. — Боюсь, с этим будут тоже проблемы, — хмыкает, видя переданный стик с потухающим огоньком меж пальцев, — завтра меня здесь уже не будет. — Решил избежать смертную казнь? — Почти. Эндрю смотрит на него снизу вверх так, словно пытается разобрать новый язык или выжечь мемориальную надпись, которая предназначалась для его несбыточной могилы, и подозрительно громко вздыхает. Второй раз, когда Нил убеждается, что он реален. Что Эндрю не просто призрак, обитающий на крыше, к которому тот приходил изо дня в день; не просто плод воображения, выжимающего остатки, лишь бы Джостен не сошёл с ума от одиночества, а действительно существующий человек. Со всеми органами, с металлическим позвоночником и отвратительно холодными руками, хотя на запястьях всё ещё подрагивал комок пульса. — Беги. — Хмыкает Эндрю с холодным пониманием. — Трусам только это и остаётся, так ведь? Джостен недовольно поджимает уголок губ и отводит взгляд. Нила тяжело проткнуть словом, он давно оброс омертвевшей кожей шрамов и сросшимся с ним бронежилетом, но Эндрю слишком легко удаётся подковырнуть свежие раны, и это раздражает. — Ты ничего не знаешь. — Так расскажи, — режет улыбкой вдоль, — что ты скрываешь за линзами? — Горбится, вытягивает шею, словно японский демон, и становится всё ближе. — Ни на одном матче не было твоих родителей. Ты, кажется, говорил, что они работают, но сегодня резко умерли. — Легко выпрямляется и тянет дальше, но без улыбки. — Завтра ты резко исчезнешь так же, как и появился до этого. Забавно, да? И завтра ты протянешь кому-нибудь другому байку про их работу. Слова прозвучали похлеще выстрела и по шкале боли били примерно с такой же силой. Нилу всегда ложь давалась проще, чем правда. Ложь — многомерна и многолика, как он сам. Стекло, через которое люди видели его, легко билось на ещё миллионы осколков, которыми можно было разрезать затуманенные зрачки прохожих. Или набить рот и в конце заткнуть кого-нибудь, заставив проглотить и разрезать трахею. — Я... — Выдыхает сизый дым вместе с дрожащей правдой на языке. — Не могу. Не сейчас. Но... Одним щелчком бычок слетает с края и глухо шлёпается о крышу машины ещё не уехавшего директора. Собеседник молча провожает взглядом окурок и криво усмехается. Нил, довольный удачной уловкой отвлечения внимания, тут же тихо шипит от лёгкой боли из-за попавшей в глазное яблоко грязи. Закидывая уже непригодный элемент маскировки на дно кармана, молча поднимает голову и взирает на тьму осколками льда. Эндрю задумчиво мычит и в конец выдыхает: — Что мне сделать для того, чтобы ты остался?