Walls of glass

Тэхен дрожит. Руки окоченели. В воздухе витает едкий запах "Черного собрания". Мысли ни о чем. Кислород не находит легкие, растворяется где-то в глотке с паршивым послевкусием ненавистных сигарет. «Рак легких», — предупреждает производитель на лицевой стороне. Он откидывает голову вниз.       Рак — значит гнить. Тэхен гниет. Изнутри и снаружи. Тэхен болен. Но кажется это не злокачественная опухоль, а тем злосчастным днем, когда его тело трясло то ли от холода, то ли от поступающего никотина, то ли от безумного взгляда. Сквозь перегородку. Они стояли на балконе. Тэхен делает затяжку и просит подойти ближе. Их разделяет бетонная стена. Гнилая. Как и его язык, которым он еле двигает, пытаясь сымитировать человеческую речь, но звуки притупляются дождем. Мысли путаются. Нет точных координат. Сбитое дыхание. Чужой голос, который еле слышится поодаль, бурчит себе под нос. Тэхен не слышит. В ушах трезвонит. Слова слетаются бегло, отрывисто. Кажется, будто он вот-вот качнется с перил на сырой асфальт. Тэхен не боится. Жуткий страх высоты смещается куда-то на задний план. Ночь. Горячее дыхание создает пар, растворяющийся в занавесе ливня. — Прости, — выплевывает он с горьким послевкусием; адреналин зашкаливает, заставляет трястись еще сильнее. Дверь балкона захлопывается. Он пал. Пал своими исхудавшими ногами на холодный бетон, сдирая и без того покалеченные колени. Пал, как самый последний человек на этой планете. Тишина. Взгляд устремлен вбок. Стена. Штукатурка местами слезла, краска кое-где держалась на молитвах. Конец. Не успел. Не перелез. Не договорил. Не взглянул. Перепутья не будет. Стена. Спасение или гибель? Дрожь. Никотин разлился по всему телу. По венам текут смертоносные вещества. Ядовито алая кровь стекает вниз по руке. Боль смешалась с отравой. Вводит в транс. Хочется выкашлять легкие, сердце, кишки. Вообще всё. Глотку режет. И не только её. Всё тело. Отвратительно. — Таких как ты у меня было дохуя, Тэхен, ты не особенный, успокойся, — (не)чужой голос отдает эхом в больном рассудке. — Мне похуй, сколько у тебя было таких как я, я хочу с тобой нормальных отношений, как у всех, — преодолевая дикую дрожь нижней челюсти, Тэхен говорит. Говорит. Говорит. Так много. Так долго. Так отчаянно. Пытается зацепиться словами за душу человека, который, по всей видимости, лишился ее на аукционе. — Это ты виноват. С самого ебаного начала. Я пытался достучаться до тебя, но ты не слушал меня. Ты никого, кроме себя, не слушаешь. — Что ты несешь?! Я пытался с тобой поговорить всё это время, а ты игнорировал меня, ты шатался то с одним, то с другим ебырем. Ты выбирал всё время других, а не меня. Тебе нахуй не всралось это всё. Может, еще скажешь, что я это придумал и у нас всё отлично? Давай, Чон Чонгук, скажи, что опять я во всем виноват, а ты белый пушистый зайчонок, — делает глубокую затяжку, — давай, как ты и любишь, обвини меня во всем и кинь, — выдыхает дым наверх, смотря на звезды, которые давно потухли. Точнее, с тех пор, как они вышли поговорить. Сбоку послышался удар. Сильный. Дверь хлопнула с такой силой, что вокруг посыпалась штукатурка старых стен. Стены рушатся. Стены чувствуют. Стены слушают и впитывают. Стены живут звуками. И стенам чертовски больно. Они молчат. Они молятся людям, а не богам. Бог обрек их на вечное заточение. На вечную мерзлоту и грязь. — Ну и пошел ты нахуй, уебок, — скинул сигарету вниз, Тэхен вернулся в комнату. Прекрасный конец. Прекрасное завершение дня и их отношений. Именно то, что Тэхен и предполагал. Именно то, чего Чонгук и добивался.